Татьяна Сталбанова - Павлова

За тридцать лет совместной жизни Степан ни разу не отказался от ее голубцов. Ни разу. Тамара ставила перед ним тарелку, и он ел молча, сосредоточенно, как человек, который занят важным делом. Потом откидывался на спинку стула, вытирал рот тыльной стороной ладони и говорил одно и то же: – Томка, ты волшебница. А в тот вечер он отодвинул тарелку. Не сказал ничего. Просто подвинул ее к краю стола, будто чужую вещь, и потянулся к хлебнице. Отрезал кусок черного, налил воды из чайника. И стал есть этот хлеб так сосредоточенно, будто кроме него ничего на столе не существовало. А на столе было все. Голубцы, салат из свежих огурцов, компот из вишни в запотевшем графине. Тамара смотрела, как муж жует хлеб, и машинально поправила край фартука. – Что такое? – спросила она. – Не голоден, – ответил Степан, не поднимая глаз. И все. На этом разговор закончился. Тамара работала поваром в заводской столовой. Кормить людей было для нее не работой, а чем-то вроде призвания. Она чувствовала тесто кончикам

— Кирилл, ну почему ты снова ведешься на пустые обвинения? — Настя сидела на кухне, обхватив голову руками, а по ее щекам предательски катились слезы. — Как ты вообще можешь допустить мысль, что Андрюшка не твой сын? — А что мне остается думать? Мама права — он не похож ни на тебя, ни на меня. Я требую доказательств. Если ты мне не изменяла, почему не хочешь сделать ДНК-тест? Боишься, что вскроется правда? — Я не собираюсь ничего доказывать ни тебе, ни твоей маме! Думай, что хочешь! — Понятно! Сегодня переночую у нее. А завтра, когда ты успокоишься, продолжим разговор. Кирилл так сильно хлопнул дверью, что едва не сорвал ее с петель. Только после этого Настя перестала сдерживать рыдания. Почему любящий муж вдруг стал таким жестоким? Особенно по отношению к их сыну. Раньше жизнь Насти напоминала трогательную сказку о любви. Кирилл начал добиваться ее внимания еще в школе. А дальше наивная детская влюбленность переросла в искренние глубокие чувства. Вероника Александровна, мать Кирилла,

Зина стояла у кухонного окна и смотрела, как за окном медленно кружит апрельский снег. В Москве весна в этом году запаздывала, и даже в середине апреля по утрам подмораживало. Она держала в руках кружку с остывшим чаем и думала о том, как странно устроена жизнь: ещё вчера она была уверена, что знает своего мужа лучше, чем кто-либо на свете, а сегодня… Сегодня всё рухнуло. Всё началось с обычного звонка. Подруга Лена позвонила в девять вечера, когда Зина уже собиралась ложиться. Голос у Лены был странный — возбуждённый и одновременно виноватый. — Зин, ты сидишь? — спросила она вместо приветствия. — Сижу. А что случилось? Лена помолчала секунду, будто собиралась с духом. — Я была в «Метрополе». На корпоративе у мужа. И… я видела Сергея. Зина улыбнулась. Сергей, её муж, как раз находился в командировке в Санкт-Петербурге. Уже четвёртый день. Он всегда ездил туда раз в два-три месяца. — Ну и что? — спокойно спросила она. — Он же в Питере. Ты, наверное, обозналась. — Зинуль, я не

Они не разговаривали пять лет. С того самого дня, когда подрались на похоронах отца. Старший, Андрей, всегда считал себя главным. Он был на восемь лет старше, работал сварщиком на заводе, жил в доме родителей с женой и дочкой. Младший, Денис, уехал в город после армии, открыл небольшой автосервис, женился, родил сына Пашку. Отец гордился Денисом – тот «выбился в люди», а Андрей так и остался в деревне. Когда отец умер, заговорили о наследстве. Дом, участок, старые «Жигули». Денис сказал брату: – Мне ничего не надо, оставь себе. Андрей ответил: – Конечно, не надо, ты же у нас в шоколаде. Денис промолчал. А через неделю мать вспомнила, что отец вроде как оставил завещание. Не нотариальное, просто записку: «Дом и машину – Денису. Андрею – землю под огород». – Я сама читала, только найти не могу, – всхлипывала она. Андрей взбесился. Приехал к брату, кричал, что тот подговорил отца, когда тот был не в себе. Денис клялся, что он ни при чем. Андрей не поверил. Потом была драка. На кладбище.