Тамара Хрусталева

В Санкт-Петербурге на углу Мойки и Невского проспекта находится кондитерская Вольфа и Беранже. В январе 1837 года в этом кафе произошла встреча А.С. Пушкина с К. К. Данзасом – будущим его секундантом на дуэли. Это здание стало последним, куда поэт зашёл своими ногами. С дуэли его несли на импровизированных носилках. В 1893 году это же кафе сыграло роковую роль в судьбе другого нашего соотечественника П.И. Чайковского. Чайковский прибыл в Санкт-Петербург, чтобы дирижировать на премьере Шестой симфонии, которая состоялась 16 октября. Композитор планировал вернуться в Москву через неделю, а перед отъездом хотел посетить столичные театры. 20 октября 1893 года Чайковский побывал в Александринском театре, где давали «Горячее сердце» А.Н. Островского. На обратном пути композитор вместе с братом Модестом Ильичом и племянниками зашли в ресторан Лейнера, открывшийся на месте той самой кондитерской. К тому времени заведение потеряло былую респектабельность. Современники писали об этом ресторане

Сталин: «..арест Вашей жены, так и должно быть... В чём дело? Тебе нужна баба? Мы тебе найдём». Что самое страшное в этом кабинете? Нет, не портрет на стене. Не ковровые дорожки, в которых тонут шаги. Даже не охрана с каменными лицами за дверью. Самое страшное — это пауза. Та самая, когда вождь молчит, смотрит куда-то вбок, чуть шевелит усами, а ты уже понимаешь: приговор не будет отменён. Его сейчас просто обернут в красивую бумагу и вручат тебе обратно. 1940 год. Александр Поскребышев, личный секретарь Сталина, человек, через руки которого проходила каждая бумага в кабинете вождя, стоит перед столом. Он держит в руках ордер на арест. Своей жены. И он сам должен положить эту бумагу на подпись. «Товарищ Поскребышев, — говорит Сталин. — Если органы считают необходимым арест вашей жены — так и должно быть. Не будем им мешать». Поскребышев сглатывает. Рискует: «Товарищ Сталин, она ни в чём не виновата. У нас две маленькие дочери…» Вождь поднимает глаза. И усмехается: «В чём дело? Тебе нуж

15 февраля 1989 года генерал-лейтенант Борис Громов, последним из советских военнослужащих перейдя мост Дружбы через Амударью, произнес фразу, ставшую исторической: «За моей спиной не осталось ни одного советского солдата». Он говорил правду — но не всю. За его спиной, в афганских горах и кишлаках, оставались сотни наших соотечественников. Тех, кого в официальных сводках именовали «невозвращенцами». По данным Российского Союза ветеранов Афганистана, на момент вывода войск в плену у моджахедов находилось 417 советских военнослужащих. Из них 64 человека приняли ислам и перешли на сторону противника. Их история — не просто трагическая страница войны, но и сложный психологический, социальный и культурный феномен, последствия которого ощущаются до сих пор. Причины, побуждавшие советских солдат к невозвращению, были различны. Одни перебегали к врагу сознательно — из-за царившей в частях дедовщины, физических и моральных издевательств. Другие дезертировали по идейным соображениям, разочарова

Десятого февраля 1902 года в приёмный покой психиатрической клиники Первого Московского университета доставили мужчину сорока шести лет. Вид его был страшен и жалок. Он был в одном пальто и шляпе, завернутый в какие-то тряпки наподобие пеленок, сменного белья не было, потому что он всё остальное загодя уничтожил. Крайне возбуждённый, мужчина требовал обращаться к себе «ваше величество», настаивал на шампанском и с детским увлечением рассказывал какую-то сказку. В графе «диагноз» дежурный врач написал два латинских слова. "Paralysis progressiva". Выставка «Мира искусства», открывшаяся в Петербурге в начале 1902 года, стала сценой для странной драмы. Огромное полотно «Демон поверженный» прибыло из Москвы и сразу стало центром притяжения и скандалов. Пока критики ломали копья в спорах, Врубель превратил выставочный зал в свою мастерскую. Каждое утро, ещё до прихода публики, он появлялся у картины с ящиком красок и бутылкой шампанского. Выпив, он начинал переписывать лицо Демона. Раз з