Людмила Моисеева (Мартынова)

Она лежала на обочине, свернувшись в тугой комок. Я сначала подумал: тряпка. Или мешок, выброшенный из фуры. Потом мешок шевельнулся. Январь. Трасса между Тулой и Калугой, участок, где деревни заканчиваются и до следующего поворота ехать минут сорок. Минус двадцать два. Фуры идут сплошным потоком, свет фар вырывает из темноты сугробы и отбойники. Дорога прямая, пустая, ни одного съезда поблизости. И вот этот комок рыжей шерсти на обочине, который не тряпка и не мешок. Я остановился. Не потому что герой. Просто не смог проехать мимо. Включил аварийку, вышел, подошёл. Ветер такой, что лицо обжигает за секунды. Собака подняла голову. Худая настолько, что рёбра читались даже сквозь свалявшуюся шерсть. Глаза мутные, нос сухой, потрескавшийся. Задняя лапа поджата, не наступает. Когда я шагнул ближе, она не побежала. Не зарычала. Попыталась отползти. Сил хватило на полметра, может, чуть больше. Я снял куртку, положил рядом на снег. Собака нюхала минут пять. Долго, осторожно. Потом легла на не

— Будь поласковее. Я за тебя много отдал прежней хозяйке, — нежно говорил Иван Сергеевич, оробевшей девушке. — Ты же знаешь, что мила мне. Обещаю сделать тебя счастливой. Феоктиста, заливаясь краской, села на барскую постель. Впрочем, выбора у нее не было. Она знала, что новый хозяин заплатил за нее семьсот рублей. Неслыханная цена за обычную крепостную! Теперь нужно было умилостивить барина. Глядишь, тогда и жизнь заиграет новыми красками. В начале 1851 года Иван Сергеевич Тургенев заехал погостить в московский дом своего дядюшки — Петра Николаевича Тургенева. Среди прочей родни в доме гостила двоюродная сестра Ивана Сергеевича — Елизавета Алексеевна Тургенева. Среди служанок Елизаветы Алексеевны находилась дворовая девушка Феоктиста, которую привыкли звать Фетисткой. Феоктиста невольно приковывала к себе мужские взгляды. Поначалу ее внешность казалась обычной: стройная брюнетка с продолговатым смуглым лицом. Но было в ней что-то особенное, некая магнетическая сила. Стоило на нее пос

Киев, конец X века. Князь Владимир восседает на пиру, окружённый боярами и дружиной. Чаши полны мёдом, столы ломятся от яств. Огни плошек пляшут на бревенчатых стенах гридницы. А где-то за стенами великокняжеского терема — сотни женщин, которых летописец назовёт его наложницами. Восемьсот. Именно такую цифру называет «Повесть временных лет». Но можно ли ей верить? И кем на самом деле были эти женщины? Прежде чем говорить о наложницах, стоит вспомнить, кем был сам Владимир до крещения. Сын князя Святослава и ключницы Малуши, он с рождения нёс на себе клеймо «робичича» — сына рабыни. В языческой Руси это не лишало прав на власть, но ставило ниже братьев, рождённых от знатных женщин. И Владимир, похоже, запомнил это унижение на всю жизнь. В 970 году отец посадил его на княжение в Новгороде — мальчику было около десяти лет. А в 978 году Владимир захватил Киев, свергнув и убив старшего брата Ярополка. Ему было около восемнадцати. Вместе с властью пришли и женщины. Много женщин. Летописец пе