Надежда Колесникова (Апикова)

Знаете, какой самый страшный момент для любого, кто хоть раз всерьез сталкивался с бунтом собственной поджелудочной? Это не боль, нет. К боли, как ни странно, привыкаешь, учишься ее пережидать, сворачиваясь калачиком. Самое страшное — это тот момент, когда врач, поправляя очки, буднично сообщает вам, что кофе теперь под запретом. Навсегда. Для человека, который привык начинать утро с аромата свежемолотых зерен, это звучит как приговор к пожизненному заключению в мире уныния и зеленого чая. И вот тут на сцену выходит он. Цикорий. Вечный пасынок кофейной индустрии, напиток, на который мы годами смотрели свысока, считая его уделом диабетиков и пенсионеров. Но когда прижмет, мы бежим к нему, как к последней надежде. Вопрос только в одном: друг он нам или очередной предатель, который добьет и так измученный орган? Давайте разбираться по-мужски, без маркетинговой шелухи и сказок про чудодейственное исцеление всего и вся. Смотрите, что такое цикорий на самом деле. Если отбросить романтику, э

Знаете, какой самый страшный момент для любого, кто хоть раз всерьез сталкивался с бунтом собственной поджелудочной? Это не боль, нет. К боли, как ни странно, привыкаешь, учишься ее пережидать, сворачиваясь калачиком. Самое страшное — это тот момент, когда врач, поправляя очки, буднично сообщает вам, что кофе теперь под запретом. Навсегда. Для человека, который привык начинать утро с аромата свежемолотых зерен, это звучит как приговор к пожизненному заключению в мире уныния и зеленого чая. И вот тут на сцену выходит он. Цикорий. Вечный пасынок кофейной индустрии, напиток, на который мы годами смотрели свысока, считая его уделом диабетиков и пенсионеров. Но когда прижмет, мы бежим к нему, как к последней надежде. Вопрос только в одном: друг он нам или очередной предатель, который добьет и так измученный орган? Давайте разбираться по-мужски, без маркетинговой шелухи и сказок про чудодейственное исцеление всего и вся. Смотрите, что такое цикорий на самом деле. Если отбросить романтику, э