Ольга Курносова (Синичкина)

— Поля! Полечка! — Ира шарила рукой по нарам, но чувствовала только пустоту. — Полиночка! — уже громче позвала она. Кромешная тьма, в которую погружался барак, когда гасили единственную лампочку, висевшую под потолком на тонком, черном проводе, разделялась на полу серебристыми полосами от выглянувшей из–за туч луны. Ира села, свесила ноги с койки. Валенки она уже не снимала, ложилась прямо в них, иначе или не досчитаешься с утра, либо просто околеешь от холода. — Дочка! Доченька! — зашептала она опять. Глаза слезились, тело била дрожь, как будто холод был не только снаружи, но и внутри, и, сколько не кутайся в телогрейку, он не выходит, а только еще сильнее облизывает ноющие кости и ломает рёбра. Потом лицо обдало жаром, нестерпимым, удушающим, будто упала в костер. Ира охнула, вытерла со лба пот. Стало страшно, по темным углам мерещились черти, а на соседних нарах лежали будто не люди, а куклы, изможденные, плохо сделанные куклы, пародия на женщин, с которыми Ира бок о бок жила в лаге