Галина Кляустер(Лапшина)

Раннее утро в бескрайней тайге никогда не наступало внезапно, оно всегда подкрадывалось мягко, словно опытный охотник, окутывая мир особенной, звенящей тишиной, от которой в ушах стоял легкий гул. Эту предрассветную тишину, наполненную ожиданием нового дня, старый егерь Игнат Воронов ценил превыше всех сокровищ на свете, считая её единственной истинной молитвой природы. Солнце еще даже не думало показываться из-за зубчатых, поросших лесом кряжистых хребтов, но небо на востоке уже начинало светлеть, наливаясь той особенной бледной, почти прозрачной синевой, которая безошибочно обещала ясный, сухой и по-осеннему прохладный день. Игнат, кряхтя и разминая затекшие за ночь суставы, вышел на широкое деревянное крыльцо своего дома, зябко поеживаясь от пронизывающей утренней свежести, которая забиралась, казалось, под самую рубаху. Он глубоко, всей грудью, вдохнул этот густой, влажный воздух, который здесь, вдали от городов, можно было пить, как лекарство — он был густо настоян на хвое кедр

Раннее утро в бескрайней тайге никогда не наступало внезапно, оно всегда подкрадывалось мягко, словно опытный охотник, окутывая мир особенной, звенящей тишиной, от которой в ушах стоял легкий гул. Эту предрассветную тишину, наполненную ожиданием нового дня, старый егерь Игнат Воронов ценил превыше всех сокровищ на свете, считая её единственной истинной молитвой природы. Солнце еще даже не думало показываться из-за зубчатых, поросших лесом кряжистых хребтов, но небо на востоке уже начинало светлеть, наливаясь той особенной бледной, почти прозрачной синевой, которая безошибочно обещала ясный, сухой и по-осеннему прохладный день. Игнат, кряхтя и разминая затекшие за ночь суставы, вышел на широкое деревянное крыльцо своего дома, зябко поеживаясь от пронизывающей утренней свежести, которая забиралась, казалось, под самую рубаху. Он глубоко, всей грудью, вдохнул этот густой, влажный воздух, который здесь, вдали от городов, можно было пить, как лекарство — он был густо настоян на хвое кедр

Зима в тот год выдалась сложная и суровая. Мороз стоял густой, плотный, осязаемый. Он не просто щипал за щеки, а пробирался под тулуп, искал любую лазейку, чтобы коснуться теплого человеческого тела своим ледяным пальцем. Матвей, высокий, крепкий старик с бородой, в которой седина давно победила угольную черноту, вышел на крыльцо своей избы. Деревянные ступени жалобно скрипнули под валенками. Он прищурился, глядя на термометр, прибитый к стене сруба. Столбик спирта упал так низко, что казалось, он хочет спрятаться в самом низу стеклянной трубки. Минус сорок два. Обычное дело для середины января в этих краях, где тайга тянется на сотни верст, не зная ни границ, ни хозяев, кроме самого Бога да дикого зверя. Матвей жил здесь, на старой, давно списанной с балансов метеостанции, уже седьмой год. Когда-то, в прошлой жизни, он носил белый халат, пах лекарствами и больничным хлором, спасал людей, слушал их жалобы и надежды. Но та жизнь осталась далеко, словно на другом берегу широкой, незам

Утро в Сосновке началось с тишины. Густой и осязаемой, казалось, ее можно было резать ножом, как свежеиспеченный хлеб. Надежда Васильевна открыла глаза задолго до рассвета. В свои шестьдесят два года она сохранила привычку спать чутко, по-заячьи — сказывались сорок лет работы фельдшером, когда любой стук в окно среди ночи означал чью-то беду, боль или рождение новой жизни. Но теперь стучать было некому. Сосновка дремала под тяжелым пуховым одеялом снега, и в этой дреме оставалось всего три живых души на всю округу, не считая лесного зверья. Она спустила ноги с высокой кровати на домотканый полосатый половик. Пол холодил, но это был приятный, бодрящий холод. Надежда накинула на плечи вязаную шаль, сунула ноги в подшитые валенки и первым делом направилась к печи. Русская печь — сердце дома, его горячая, дышащая душа. Надежда Васильевна разговаривала с ней, как с живой, поглаживала беленый бок, прежде чем открыть заслонку. Дрова, заготовленные с вечера — сухая береза, звонкая и чистая

Ветер выл так, будто сама гора пыталась вытолкнуть из себя всё живое. Минус сорок – это не холод, это приговор для всякого, кто окажется снаружи без укрытия. Буран шёл третьи сутки, и мир за стенами зимовья превратился в сплошную белую муть. Я подбросил поленья в печь и вернулся к окну. За изморозью на стекле не различалось ничего – ни хребта вдали, ни елей у края поляны. Только снег, снег и темнота. Семьдесят лет. Восемь зим в одиночестве. Я давно перестал считать это наказанием – скорее, сознательным выбором. После Айсулу впускать кого-то в дом означало впускать новую боль. Моя Айсулу, – болезнь съедала её изнутри, а я ничего не мог сделать. Только держать за руку. Только смотреть, как гаснет свет в её глазах. После таких проводов человек или ломается, или закрывается. Я закрылся. Проще не привязываться. Проще держать дверь запертой. Звук у входа я сперва принял за треск наста под весом снега, съезжающего с крыши. Потом он повторился – глухой, настойчивый, низкий. Не стук. Что-то скр