Светлана Голубкович(Волковая)

Я открыла банку с витаминами и увидела внутри бумажку. Сначала подумала – инструкция. Или реклама какая-нибудь. Вечно суют эти листовки. Но бумажка была другой. Маленькая. Свёрнутая в крошечный квадрат, два на два сантиметра. Я развернула. Буквы мелкие. Рыжевато-коричневые. Не чернила. Что-то другое. Текст на ломаном английском. И одно слово по-русски – «ПОМОГИТЕ». Крупнее остальных. Корявые буквы, будто писал ребёнок. Я села на табуретку. Перечитала. «Я работница фабрики. Меня держат здесь. Нас не выпускают. Отбирают паспорта. Помогите. Фабрика Синьхуа, город Чжэнчжоу. Меня зовут Лин Мэй». В углу записки – рыжеватый отпечаток. Размазанный. Похоже на палец. Я взяла банку. Обычные витамины. Белая, пластиковая, с зелёной этикеткой. «Комплекс для женщин 35+, 60 капсул». Купила вчера в аптеке у метро. Сдача – сто сорок рублей. Чек где-то в кармане. Розыгрыш, подумала я. Интернет-челлендж. Кто-то снимает реакции. Сейчас камера выскочит. Камера не выскочила. Я положила записку на стол. Рядо

Когда Сергей сказал, что уходит, я рассмеялась ему в лицо. Серьёзно, рассмеялась. Мне было 53, ему 55, за плечами 32 года брака. И вот он стоит с чемоданом и говорит: "Я встретил другую. Я ухожу". Я думала, это шутка. Нелепая, глупая шутка. Но он открыл дверь и вышел. Просто взял и вышел. Мне казалось, что у меня отняли жизнь. Всю жизнь целиком. Мы с Серёжей были вместе с института. Я родила ему двоих детей, тянула дом, пока он строил карьеру. Сидела с его мамой, когда она болела. Экономила на себе, чтобы детям на образование хватило. И вот тебе спасибо. В 55 лет он решил начать новую жизнь. --- Мам, ты как? --- позвонила дочка Алина на следующий день. --- Нормально, --- соврала я. --- Я приеду, да? --- Не надо. У тебя работа, семья. Я справлюсь. Справлюсь. Легко сказать. Первый месяц я просто существовала. Вставала, варила себе кофе, смотрела в окно. Звонили подруги, спрашивали, как дела. Я отвечала: "Нормально". А сама ревела по ночам в подушку. Серёжа позвонил через три недели: ---

Звонок раздался в шесть утра. Я ещё пыталась заснуть после бессонной ночи — накануне отец не отвечал на звонки. Потом перезвонил, сказал, что телефон разрядился. Голос был странный, глухой. Но я поверила. Хотела поверить. Звонила соседка. Тётя Зина. Голос дрожал. – Верочка, приезжай. Скорая забирает Семёна Павловича. Он упал на кухне. Дальше — как в тумане. Такси. Больница. Приёмный покой. Врач с усталым лицом, слова-обрывки: «сердце», «срочная операция», «шунтирование». Я подписывала бумаги. Руки не слушались. Ручка выскальзывала из пальцев. Отца увезли в семь тридцать. Я видела, как он посмотрел на меня перед тем, как каталку вкатили за двойные двери. Не страх — виноватость. Три месяца он скрывал, что болит. Три месяца говорил «да нормально всё, Верка, не выдумывай». Я звонила каждый вечер. Спрашивала, как дела. Он отвечал: «Порядок, доча. Борщ сварил. Телевизор смотрю». И я верила. *** Секундная стрелка дёргалась с тихим щелчком. Каждый раз — маленький удар по вискам. Я сидела в за

Марина стояла у окна и бездумно смотрела, как осенний дождь чертит косые линии на стекле. В квартире было тихо, слишком тихо для вечера пятницы. Эта тишина, казавшаяся поначалу уютной, с годами превратилась в осязаемое напоминание о том, чего в их доме не хватало — детского смеха, топота маленьких ножек, разбросанных игрушек. Они с Сергеем жили душа в душу уже восемь лет. Он был идеальным мужем: заботливым, надежным, верным. Другие женщины жаловались на своих супругов — кто пьет, кто гуляет, кто денег в дом не несет, а Сережа всегда спешил домой, дарил цветы без повода и смотрел на нее с такой нежностью, что сердце замирало. Но Марина часто плакала по ночам, уткнувшись в подушку, чтобы не разбудить мужа. Диагноз врачей звучал как приговор, хотя надежда теплилась долго. Годы шли, лечение сменялось лечением, но чудо так и не происходило. — Ну что ты опять сырость разводишь? — ласковый голос мужа вырвал ее из раздумий. Сергей подошел сзади, обнял за плечи, прижимаясь щекой к ее волосам.