Галина Кильневая (Болгова)

Предисловие – Галь, а Мария, дочка твоя, вышла разве из декрета -то? Видела я ее сегодня в больнице. – Да, четыре месяца просидела, да и... Врачей, говорит, не хватает, зовут, – ответила белокурая немолодая заведующая заводской лабораторией Галина, отхлебнув чаю. В предбаннике лаборатории в перерыве собрался персонал. Сидели, чаевничали, болтали о своем. – А дитё с кем же? Ты работаешь... – Так с Ириной. С золовкой моей.  – Да-а, – протянула Тамара, старшая лаборантка, – Уж четвертого внука им золовка нянчит, – с Галиной они дружили, Тамара все о ней знала. – И не только внуков, – Галина посмотрела в окно, вспомнила прошлое. – Золовка – это кто? Это сестра мужа, да? – спросила молодая лаборантка Катя. – Сестра-а, – кивнула Галина, продолжая задумчиво смотреть в окно.  Сестра мужа. Да только не нынешнего, а того, от которого сбежала она в далекой молодости темной ночью – крепко обидела его и всю его семью. Но не рассказывать же эту историю направо и налево.  – Вот здорово, когда такие о

Я стояла у окна и смотрела, как снег медленно ложится на подоконник. В квартире пахло мандаринами и еловыми ветками, которые я принесла вчера с рынка. До Нового года оставалась неделя, и обычно это время года наполняло меня каким-то особенным предвкушением. В этом году что-то было не так. Может быть, дело в возрасте. Мне уже пятьдесят восемь, и праздники теперь ощущаются иначе. Или просто устала я от всей этой суеты. Телефон лежал на столе экраном вниз. Я знала, что там непрочитанное сообщение от Димы, моего сына. Знала уже час, но всё не могла заставить себя взять трубку и посмотреть. Материнское сердце чувствует, когда что-то не так. Тридцать три года я его растила, одна, без отца, который ушёл, когда мальчику было всего пять. Тридцать три года я училась понимать его с полуслова, с полувзгляда. И сейчас, даже не прочитав сообщения, я уже знала, что там будет что-то про деньги. Деньги. Как же я устала от этих разговоров. Не то чтобы у меня их было много или мало. Пенсия небольшая, но

Ёлку наряжали вдвоём с дочерью в последний день декабря. Марина Сергеевна осторожно доставала из коробки стеклянные шары, каждый заворачивала в газету и передавала Лене, а та развешивала игрушки на нижних ветках. Квартира пахла хвоей и мандаринами. На кухне в духовке допекался пирог с капустой, который Марина готовила по маминому рецепту уже тридцать лет подряд. – Мам, а папа точно успеет к двенадцати? – спросила Лена, поправляя на ветке красного деда мороза из папье-маше. – Конечно, доченька. Он обещал вернуться к вечеру тридцать первого. Марина сама в это верила. Виктор всегда держал слово. За сорок два года совместной жизни он ни разу не подвёл в важные моменты. Правда, в последнее время стал много времени проводить с друзьями на рыбалке, но это ведь нормально. Мужчине нужен отдых от домашних дел и работы. Марина никогда не возражала против его увлечения. Телефон зазвонил около шести вечера. Марина вытерла руки о фартук и взяла трубку. – Марин, привет, – голос Виктора звучал как-то

Лидия Петровна закрыла за собой калитку, и этот звук — сухой, металлический щелчок язычка замка — прозвучал в утренней тишине дачного поселка неожиданно громко, почти как выстрел. Она не отнимала руки от холодной, покрытой утренней росой ручки еще минуту, словно этот кусок железа был последним якорем, связывающим её с реальностью. Она стояла, замерев, и прислушивалась. Ей казалось, что сейчас мир рухнет, изменится, перевернется, ведь она совершила нечто непоправимое. Но мир остался прежним. Гравийная дорога, поросшая по краям мясистым, пыльным подорожником, всё так же уходила вдаль, изгибаясь к темнеющему на горизонте лесу. Небо было высоким, пронзительно бледно-голубым, по-весеннему прозрачным, но еще холодным, равнодушным к человеческим страстям. Где-то вдалеке лениво залаяла собака, и этот звук лишь подчеркнул вселенскую тишину, царившую вокруг. Ей было шестьдесят семь. Возраст, который в обществе принято считать «осенью жизни». Возраст, когда многие женщины, смирившись с неизбежн

Часы лежали на ладони – маленькие, женские, с потёртым золотым корпусом. Стрелки замерли на половине восьмого. Я смотрела на них уже третий день и не понимала, зачем бабушка хранила сломанную вещь. Шкатулка пахла лавандой – бабушка клала туда сухие веточки. Этот запах преследовал меня с детства. Лаванда, нафталин и что-то ещё – сладковатое, тёплое. Так пахло в её шкафу, куда я забиралась маленькой, когда играли в прятки. Так пахло в её объятиях. Теперь так пахла пустая квартира. Я нашла часы под старыми письмами, перевязанными бечёвкой. Неделю назад приехала разбирать её вещи. Думала – два дня, максимум три. Уволилась с работы, отменила командировку. Редактор сказал: «Вера, ты же понимаешь, что место не будет ждать». Я понимала. И всё равно села в поезд. Но тут каждая вещь тянула в прошлое. Каждая фотография, каждая чашка, каждый носовой платок с вышитыми инициалами. Бабушка прожила в этой квартире шестьдесят лет. Здесь родилась моя мама. Здесь я провела все летние каникулы. А теперь

Где -то далеко - далеко, в дали от шумных городов, в дали от глянца и соблазнов, стоит маленький, затерявшийся в тайге городок. Там живут люди, обычные, простые люди, которые не покупают сумки за бешеные деньги, не берут в кредит телефоны, чтобы сразить наповал подругу, не ходят в барбершопы и не пьют кофе на миндальном молоке, они просто живут. Кому не нравится тихая, спокойная и размеренная жизнь Городка, тот давно уже уехал оттуда, а теперь редко, а то и совсем уже и не приезжает. А кто-то вернулся домой, нажившись в суматохе, как Анна. Муж ушёл от неё, сказал, что полюбил другую, что там настоящие чувства, а с ней было что-то не то...Анна отпустила, а что делать? Не цепями же его привязывать. Было больно и обидно, но ничего не поделаешь. Анна выросла в тихом месте, туда и решила вернуться. Дочь выросла и жила своей жизнью, Анне показалось, что дочь даже выдохнула с облегчением, когда Анна собралась вернуться в Городок. Видимо дочь ожидала, что мать повиснет тяжким грузом на её