Наталья Шайдакова

Дождь лупил по крыше старой дачи так, словно хотел пробить серый шифер насквозь и добраться до тех, кто прятался в тепле. Лидия Петровна, зябко кутаясь в пуховую оренбургскую шаль, подаренную мужем еще на серебряную свадьбу, сидела у окна в своем любимом кресле-качалке. За стеклом, в непроглядной черноте осени, сходило с ума от ветра старое дерево, царапая ветками стекло, как просящийся в дом призрак. В свои шестьдесят два она ценила только две вещи: тишину и одиночество. Это был ее выстраданный мир. После смерти мужа, Виктора, оставившего ей этот добротный двухэтажный дом в элитном поселке «Сосновый бор» и очень приличную пенсию, она, казалось, наконец-то обрела тот самый покой, о котором мечтала всю жизнь. Ей не нужно было больше никому угождать, не нужно было терпеть его пьяные выходки по пятницам, не нужно было притворяться счастливой перед соседями. Но покой — это тонкий лед. Особенно когда под ним, в самой глубине, чернеет тайна тридцатилетней давности. Тайна, о которой она не ра

Я очнулась от резкого запаха хлорки и глухого гула вентиляции. Свет в палате резал глаза. Мне казалось, что веки налиты свинцом. Где я? Почему всё тело ломит? Я попыталась пошевелиться — не получилось. Голова тяжёлая, как будто в неё набили мокрый песок. Из тусклой мглы над ухом раздался чужой голос: — Давление падает. Принесите шприц с адреналином. Я узнала голос врача. Потом — другой, холодный, женский, с металлическими нотками: — Не тратьте силы, доктор. Она всё равно никому не нужна. Свекровь. Голос моей свекрови. Я хотела закричать, возмутиться, но губы не слушались. Хотела доказать — нужна! Мужу, сыну, хотя бы сама себе… Но мир снова утонул в сером шуме. Очнулась я уже в реанимации. Белый потолок, капельница, жужжание аппаратуры. На груди приклеены датчики. В шприце капала прозрачная жизнь. Первым делом я поискала глазами мужа — его рядом не было. На соседней койке кто-то тихо стонал. — Очнулись? — подошла медсестра. — Это хорошо. Вам повезло, ещё немного — и… Она не договорила.