В Е С Н У Ш К А

Три раза. Один и тот же студент. Один и тот же экзамен. Я смотрела на ведомость и не понимала. Рогов Геннадий Павлович, пятый курс заочного отделения. Русская поэзия девятнадцатого века. Неудовлетворительно. Неудовлетворительно. Неудовлетворительно. Сняла очки – они висели на тонкой цепочке, привычка ещё с аспирантуры – и потёрла переносицу. За семнадцать лет преподавания я видела разное. Студенты списывали, заикались от страха, путали Фета с Тютчевым, засыпали на лекциях и приходили на экзамен, не открыв ни одной книги. Но чтобы человек три раза подряд заваливал один предмет на последнем курсе – такого не припомню. Особенно этот человек. Я помнила его ещё с первой лекции, два с половиной года назад. Сентябрь, душная аудитория, первый поток заочников. Он сидел на последнем ряду – крупный мужчина лет пятидесяти с лишним, с широкими плечами и руками, на которых, казалось, навсегда осела металлическая пыль. Заводской. Это было видно сразу. Среди девочек-двадцатилеток и молодых мам, решивш

Пес сидел на ступеньках магазина смирно, не обращая внимания на косые взгляды прохожих. Они шли мимо, тихонько чертыхаясь и опасливо поглядывая на снежную шапку, которая росла на его лохматой голове. Пес был крупным и от этого его боялись еще больше, ведь намордника на нем не было, а поводок, завязанный простым узлом на поручнях лестницы, доверия не вызывал. Люди, конечно, не знали, что пес давно уже замерз. Да так, что даже если бы и захотел кого-то цапнуть, у него это просто не получилось бы. Лапы не слушались и клонило в сон, но пес держался. Он знал, что должен дождаться хозяина, ведь тот велел ему сидеть смирно, а пес привык слушаться. - Эй, лохматый! Ты чей? Голос был молодым и потому пес на него среагировал не сразу. У хозяина голос был другим – сильным, хорошо поставленным, уверенным. А тот голос, что позвал пса был совсем не таким. Он подрагивал, ломался на высоких нотах и звучал так, будто его владелец вообще не понимал, что делает в этом мире. - Да, друг! Досталось тебе… А г

Третье воскресенье подряд – и никакого пирога. Я стояла у окна с чашкой кофе и смотрела на дверь напротив. Странно. Три месяца каждое воскресенье, ровно в одиннадцать утра, Зинаида Павловна появлялась на пороге с чем-нибудь тёплым, накрытым вышитым полотенцем. А теперь – тишина. Тишину я любила. Работа переводчика требовала сосредоточенности. Технические тексты не прощают рассеянности: один неверный термин – и смысл улетает. Я работала из дома уже шесть лет, и квартира стала моим коконом. Чисто, пусто, тихо. Никто не лезет. Соседка появилась три года назад. Переехала из другого района, после смерти мужа продала большую квартиру, купила поменьше. Тогда я подумала: ну вот, теперь будет шуметь. Но нет. Она оказалась тихой. Почти невидимой. Только иногда в подъезде пахло ванилью. А потом начались пироги. Сентябрь. Воскресенье. Одиннадцать утра. Звонок в дверь. Она стояла на пороге в чистом фартуке поверх платья – будто только от плиты. В руках тарелка, накрытая полотенцем. Голос тихий, с л

– Вам повторить меню? Официант произнёс это так, будто делал одолжение. Глеб оторвался от телефона и посмотрел на соседний столик. Женщина лет тридцати восьми сидела прямо, чуть наклонив голову, будто прислушиваясь к чему-то невидимому. Рядом с её стулом лежала собака – палевый лабрадор с умными карими глазами. – Нет, спасибо. Я всё запомнила. Капучино и чизкейк. – Чизкейка нет. Закончился. Пауза. Официант стоял, скрестив руки на груди. – Тогда тирамису. – И тирамису нет. – Что есть из десертов? – Шоколадный мусс. – Хорошо. Мусс. Официант ушёл. Не сказал «хорошо», не сказал «сейчас принесу». Просто развернулся и пошёл. И Глеб почему-то не смог отвести взгляд от её лица. Она сидела неподвижно, и только пальцы – он заметил это – чуть сжались на краю столешницы. Он встал раньше, чем успел подумать. – Простите. Официант остановился. – Она не видит вашего лица, – Глеб говорил негромко, но так, чтобы слышали оба, – но прекрасно слышит ваш тон. Будьте добрее. Лицо официанта дёрнулось. Он откр