Марина Куликова(Кочкина)

2. Выйдя из вагона на перрон Ярославского вокзала, Вероника беспомощно закружилась на месте — ее никто не встречал, хотя Дима твердо обещал быть. Оказавшись в Москве впервые, она совершенно не представляла, что делать дальше. Единственной логичной мыслью было поймать такси и ехать по адресу, с которого приходили письма. Вероника решила пройти к началу платформы, поближе к зданию вокзала, и подождать там Диму. Неужели обманул? Или просто забыл? Она почувствовала, как знакомый холодок паники снова сжимает горло. Дима появился только спустя полчаса, и не один, а с каким-то парнем, что огорчило Веронику еще сильнее. Он шел не спеша, оживленно о чем-то болтая. Вероника подняла свою сумку и направилась к ним. — О, Ника! Уже здесь! — Дима подхватил ее и радостно закружил, сумка с грохотом упала на плитку. Они поцеловались, не стесняясь прохожих. — Я уже полчаса жду. Уже думала, ты не придешь. — Прости, нас в институте задержали. Это мой однокурсник Сергей, знакомься. Сергей приветливо протян

1945 год - Надо бы, Мань, Мише про Петра сказать, - сказал дочери Григорий, - уж не первый месяц ты с ним, и в брак законный собираешься, а перед сыном прячешься. - Ох, отец, боязно мне как-то, - вздохнула Маша, - парень ведь нет-нет, да и про отца упоминает. Глава 1 Глава 2 - Упоминает, и что с того? Мал он еще, чтобы его мнения в делах сердечных спрашивать. - Да ты-то знаешь, что если речь об Андрее ,то Мишка сразу то в смех, то в слёзы. Вспомнит хорошее – глаза сияют. А как задумается, что нет от отца ни слуху, ни духу, так слёзы льёт. Ещё и злится, только почему-то на меня да на тебя. - Это верно. Хороший мальчишка у нас, и добрый, и умница. А как про отца разговор, голову теряет сразу. Сколько я раз корил себя, что сразу не прогнал Андрюху, позволил ему над парнишкой измываться. - Ты не виноват, я и сама смалодушничала. Не разглядела, что за доброй улыбкой человек-то пустой прячется. - Да не пустой он, Маш, просто ненадёжный и безответственный. Не то, что Петруха. Вот это дельный

Он уехал с первым снегом, обещал вернуться к его таянию. Но снег сошёл, земля просохла, а от Петра не было ни слова. Только шевеление в животе напоминало Анне, что время не остановилось, и что теперь ей одной отвечать за две жизни перед суровым взглядом свекрови, видевшей в ней лишь позорную кулацкую кровь. Ветер, пробирающий до костей даже в июньские ночи, гулял по скрипучим половицам старой избы. Анна прижалась лбом к холодному стеклу окошка, вглядываясь в темноту за околицей. Ту самую дорогу, что уводила Петра на заработки в Иркутск прошлой осенью. «Вернусь к первому снегу, с деньгами, с гостинцами», — обещал он тогда, гладя её ещё плоский живот. Снег давно растаял, сменился слякотью, а потом и первой травой, а от Петра — ни строчки. В животе шевельнулось. Анна ладонью прикрыла округлившуюся тяжесть. Семь месяцев. Семь месяцев одиночества в этом доме, где воздух казался густым, как кисель, от молчаливой неприязни. — И до рассвета свечку жечь будешь? — сухой, как треск лучины, голос