Любовь Кононова

Тайга часто милосердна к тем, кто умеет слушать. Для деда Егора мир перестал быть картинкой ровно пять лет назад. Сначала это было похоже на густой туман, опускающийся на глаза, затем — на сумерки, которые становились всё гуще, пока однажды утром он не проснулся в абсолютной, непроглядной темноте. Врачи в районном центре развели руками, говорили сложные слова, предлагали переезд в интернат, где «тепло, светло и уход». Но Егор вернулся домой. Его дом — крепкий, срубленный из лиственницы еще его отцом пятистенок — стоял на заимке, в месте, где река Кедровая делала крутой изгиб. До ближайшей деревни было километров тридцать по прямой, но для слепого это расстояние равнялось бесконечности. И все же он остался. За пять лет Егор научился видеть заново. Не глазами, а всем своим существом. Он знал, что утро наступило, не по солнечному лучу на подушке, а по изменению плотности воздуха. Утренний воздух был звонким, натянутым, как струна. Дневной — мягким и пахнущим хвоей. Вечерний — тяжелым, в

Она умерла с их фотографией в руках. Тридцатого декабря, в два часа ночи, когда за окном мела метель, а её дети спали в тёплых постелях, собирая чемоданы в Таиланд. Но это будет потом. А сначала была жизнь — та самая, которую она отдала им без остатка. Нину Петровну в их дворе знали все. Статная женщина, хоть возраст уже подбирался к семидесяти трём. Всю жизнь она положила на алтарь, который сама же и построила — алтарь под названием «Счастье детей». Мужа схоронила рано, когда младшему, Андрюше, едва пять стукнуло. Осталась одна с тремя детьми: Витя-старший, Лена-средняя и Андрюшка-последыш. Работала на трёх работах — днём в бухгалтерии воевала с цифрами, вечером мыла полы в школе, а по выходным ещё и репетиторствовала, подтягивала математику местным оболтусам. Всё в дом, всё детям. Сама в одном пальто десять лет ходила, штопала его так искусно, что никто и не замечал. Зато у Витьки — кроссовки фирменные, у Ленки — платья самые модные, у Андрюши — компьютер первый во дворе появился, ещ

Максим сидел за рабочим столом, перед ним светился экран, на нём шли строки кода — ровные, сухие, одинаковые. Они сменяли друг друга без спешки, без смысла. Он не ловил себя на мысли «получилось» или «ошибся». Не было ни раздражения, ни интереса. Пальцы двигались механически: нажимали клавиши, стирали, снова набирали. Внутри — пусто. В какой-то момент он перестал различать время. День, вечер, неделя — всё растворилось в одном длинном «сейчас». Он мог бы сказать, что устал, но усталость предполагает чувство. А у него не было чувств. Была ровная глухая тишина, будто кто-то опустил на всё стеклянный колпак. Он видел индикатор часов в правом нижнем углу, видел, как меняется врем, но это было похоже на смену цифр в лифте: едешь, да, но куда — неважно. Он не ждал выходных. Не ждал ночи. За окном медленно шёл снег. Не красивый, из кино, а настоящий — мелкий, упрямый, как пыль из холода. Свет фонарей упирался в стекло и рассыпался на тонкие бледные полосы. Город в такие вечера будто перес