Нина Зверева (Холмова)

Хутор наш стоит на отшибе, у самого леса. Зимой тут так заметает, что до соседей неделю не докричишься. В тот вечер я сильно припозднился с делами. Пока дрова колол, пока снег кидал — на часах уже за полночь перевалило. Бабка моя, покойная, всегда наказывала: «После двенадцати в баню ни ногой. До полуночи люди моются, а после — Хозяин парится. Четвертый пар — для чертей». Я в эти сказки не верил. Я мужик взрослый, тридцать лет, вахтовик, не из пугливых. Мне бы копоть смыть да спать лечь. Растопил жарко. Баня у меня старая, «по-черному» еще дедом строенная, закопченная изнутри. Полки широкие, дубовые. Дух там стоит тяжелый — дым, распаренный веник и сырое дерево. Зашел я, плеснул на каменку. Пар ударил в потолок, уши заложило. Хорошо. Постелил подстилку, лег на полок греться. Тишина вокруг гробовая, только печка гудит да ветер в трубе завывает. Намылился. И тут мочалка у меня из рук — шмыг. Мыльная, скользкая, вырвалась и улетела вниз, под полок. В самую густую темноту, куда тусклый св

Елена торопливо поднималась на третий этаж городской больницы, бережно сжимая в руке пышный букет белоснежных лилий. Эти цветы всегда ассоциировались у нее с праздником, с чистым листом, с началом чего-то светлого. Она всю неделю ждала этого дня — дня выписки мужа, хотя по документам он должен был состояться только завтра. Желание сделать сюрприз, опередить события и забрать любимого человека домой пораньше пересилило любые доводы рассудка. Сердце стучало от предвкушения, отдаваясь гулким эхом в висках. Иван, ее Иван, должен был наконец вернуться в их уютную квартиру после долгой, изматывающей болезни, которая выпила из них обоих столько сил. В узком больничном коридоре привычно пахло хлоркой, медикаментами и той специфической казенной чистотой, от которой всегда немного щемит в груди. Вокруг царила сонная утренняя тишина, нарушаемая лишь редким, приглушенным шорохом колес проезжающей мимо медицинской тележки да отдаленными голосами дежурных медсестер на посту. Елена шла по линолеуму

Лесник Илья Степанович прожил в сторожке тридцать лет, и за все эти годы единственным живым существом, с которым он делил кров, был старый пёс Трезор. Трезор умер прошлой зимой, тихо, во сне, и Илья Степанович остался совсем один. Он не жаловался. Кто бы услышал? Лес глухой, дороги разбитые, до ближайшей деревни восемнадцать километров. Раз в месяц приезжал верхом участковый, привозил хлеб, соль, махорку, справлялся, жив ли ещё старик. Илья Степанович кивал, забирал припасы и снова уходил в тишину. Волчонка он нашёл в конце мая. Тот лежал под старой елью, в кольце вывороченных корней, маленький, серый, с ещё не открывшимися глазами. Рядом валялась разодранная туша волчицы — видно, медведь напал. Волчонок чудом уцелел, забился в щель между корнями, и теперь лежал, мелко дрожал и попискивал тоненько, жалобно. Илья Степанович постоял, раздумывая. Природа — штука жестокая, она сама разбирается, кому жить, кому умирать. Волчонок без матери не выживет. Можно пройти мимо, не мучить себя, не б