Нина Зверева (Холмова)

Дом был не домом, а крепостью из стекла и стали, холодным шедевром современной архитектуры, парящим над городом. В одной из его бесчисленных комнат, больше похожей на музейную витрину, умирала Алиса. Шестнадцать лет, прозрачная кожа, синие тени под глазами, в которых потух весь свет. Две недели назад она замолчала, а потом отказалась от еды. Её тело, и без того хрупкое, стало тенью. Она лежала, глядя в бездонный потолок, и желала только одного – раствориться, исчезнуть, перестать быть дочерью Арсения Коровина, «дочерью олигарха», живым придатком к его империи. Её отец, человек из стали и ледяного расчёта, метался между безумием и гневом. Он скупал целые клиники, привозил светил мировой медицины, которые разводили руками. «Нервная анорексия на фоне глубокой депрессии. Психосоматика. Нужна не медицина, а причина». Причину он понять не мог. У неё было всё: редкие платья, собственная яхта, любая прихоть – закон. Но в её глазах была пустота бескрайней, тоскливой тюрьмы. В отчаянии он с

— Пятый, я База. Пятый, ответь! Игнат, черт бы тебя побрал, ты слышишь меня? — Рация хрипела, пробиваясь сквозь статические помехи, голос начальника опергруппы Сомова звучал тревожно и раздраженно. Игнат Ильич неспешно допил густой, почти черный чай из жестяной кружки, вытер усы тыльной стороной ладони и только потом нажал тангенту старой стационарной радиостанции. — Слышу тебя, База. Чего шумишь, Николай? У меня тут тишина, благодать. Кедровки и те молчат. — Какая к лешему благодать?! — взорвался динамик. — Ты сводку видел? На нас циклон идет, да такой, какого лет десять не было. МЧС штормовое предупреждение передало. Температура упадет до минус сорока пяти, ветер шквалистый. Сиди в зимовье, нос не высовывай! Слышишь, Ильич? Дрова есть? — Дров на две зимы хватит, — усмехнулся старик, глядя в окно, где мороз уже рисовал причудливые папоротники на стекле. — Не кипятись. Я только до Змеиного ручья сбегаю, ловушки проверю. Там аккумуляторы, поди, совсем сдохли. Жалко кадры терять. Лютый

Тайга в предгорьях Саян. Воздух прозрачен, как хрусталь, и каждый звук в нём разносится на мили. Именно поэтому Игнат, пробираясь по старой звериной тропе, услышал это ещё издалека. Не рёв. Не рык. А что-то среднее между стоном, скулежом и отчаянным, хриплым ворчанием. Звук, полный такой беспомощной тревоги, что у бывалого охотника, видавшего всякое, сердце ёкнуло. Он притормозил, скинул с плеча берданку и стал слушать, затаив дыхание. Звук повторился. Ближе. И шёл он не от земли, а словно снизу. Игнат осторожно, ступая бесшумно, как его дед учил, подобрался к краю небольшой, но глубокой карстовой воронки — «чёртова яма», как звали их местные. Подобные провалы в известняке были нередки, и звери в них попадали. То, что он увидел, заставило кр..вь отхлынуть от лица. На самом дне ямы, метрах в пяти-шести вниз, лежала огромная, темно-бурая медведица. Она была р..нена — на боку зияла страшная, рваная р..на, видно, от столкновения с кабаном-секачом или от браконьерской пули. Лапа неес

Предыдущая часть: Артём, зажав бокал, будто руку свело судорогой, проверил банковское приложение в своем смартфоне и, не обращая внимания ни на аромат напитка, ни на его тонкий вкус, ни на причудливую игру пузырьков, крупными глотками осушил бокал под короткую и тихую речь Даши. — Я не жалею ни об одном дне нашей совместной жизни, но отпускаю тебя в новую любовную историю с грустью, — произнесла она, наблюдая за ним. — Впереди у нас развод и раздел имущества. И надеюсь, Ксюшка не станет выносить тебе мозги из-за того, что на организацию моего праздника пришлось потратить крупную сумму. Тут и без того ценник внушительный, а уж с надбавкой за срочность. Артём поставил пустой бокал на столик, машинально выдавил на лицо улыбку, чтобы со стороны его беседа с женой казалась безмятежной. — Ну ты и хитрая, Дашка, — произнес он, понижая голос. — Я не ожидал от тебя такой подлости. А ведь Ксюша меня неоднократно предупреждала, что ты будешь крысятничать. Я глупый. От нее отмахивался, как от назо

Рассказ: «Ты — моя дочь» Часть первая: Дождь и стук в дверь Небо над городом плакало уже третий день. Серые тучи, словно старые покрывала, укутали небоскрёбы и особняки престижного района «Золотой берег». Здесь жили те, чьи имена печатали в глянцевых журналах, а фотографии украшали обложки бизнес-изданий. Здесь не было места бедности, сомнениям — и тем более детям из приюта. Но именно в этот вечер, когда ливень хлестал по дорогам, а фонари едва пробивали мрак, на кованые ворота одного из самых роскошных особняков раздался слабый, но упорный стук. Охранник выглянул из будки, недовольно поморщившись. Перед ним стояла девушка лет семнадцати. Мокрая до нитки, в потрёпанном пальто, с сумкой через плечо, из которой торчал край школьного учебника. Её длинные каштановые волосы прилипли к щекам, но глаза — большие, серые, с золотистыми искорками — смотрели прямо, без страха. — К кому? — грубо спросил охранник. — К Алексею Викторовичу Морозову, — ответила она, не дрожа. — Я его дочь. Он