ЛЮБОВЬ САМОКАЕВА

Иван Петрович, для своих — просто дед Ваня, работал лесником в этих краях уже сорок лет. В его ведении был огромный участок тайги, километров пятьдесят вглубь от трассы, до самого хребта. Он знал здесь каждую тропу, каждое звериное логово, каждый ручей. Знал, где выводят лосей, где пасутся кабаны, где волки устраивают логова. И знал, где браконьеры ставят свои капканы. Он ненавидел браконьеров лютой ненавистью.Не из-за принципов охраны природы, хотя и из-за них тоже, а из-за той жестокой бессмысленности, с которой они убивали. Капкан не разбирает, кто в него попал — волк, лиса, или случайно забредший лосёнок. Капкан просто держит, пока зверь не умрёт от голода, жажды или потери кр..ви. Иван Петрович находил такие капканы, снимал, уничтожал. Иногда находил и жертв — уже м..ртвых, иногда ещё живых, но изувеченных так, что проще было пристрелить. Он жил один на кордоне, в избе, поставленной ещё его отцом. Жена ум..рла десять лет назад, дочь вышла замуж и уехала в город. Связь поддержи

Снег скрипит под ногами. Я стою у окна и смотрю на лес – он тёмный, молчаливый, как всегда зимой. Деревня спит. Тихо. Впервые за пять лет так тихо, что слышно собственное дыхание. А ведь полгода назад я думал, что тишины больше не будет никогда. *** Осень выдалась ранняя. Листья ещё держались на ветках, но холод уже прижимал к земле. Я шёл по опушке – проверял силки, хотя знал, что пусто. Звери ушли глубже в лес, туда, где люди не ходят. И тут увидел их. Два волка. Самец и самка. Лежали в овраге, еле дышали. Самец – серый, крупный, со шрамом через всё правое ребро. Самка – помельче, шерсть светлее, лапа подвёрнута под странным углом. Они смотрели на меня. Не рычали. Просто смотрели – жёлтые глаза, пустые от боли. Я должен был уйти. Любой нормальный человек ушёл бы. Волки – это смерть для овец, для кур, для всего живого в деревне. Но я стоял и смотрел на них, и что-то внутри сжималось всё сильнее. Руки сами потянулись к телогрейке. *** Притащил их в сарай к вечеру. Самец весил, наверное