Надежда Власова(Семашко)

— Мам, ну ты как там? Не замело? — голос сына в трубке звучал глухо, словно пробивался сквозь толщу ваты. На фоне слышались детские крики, звон посуды, гул работающего телевизора — звуки чужой, далекой жизни. — Нормально, Сережа. Снег идет, но Михалыч трактором дорогу чистит. Вы-то как? — Да крутимся. Ирка заболела, у мелкого зубы... Мам, может, все-таки в город на Новый год? Ну что ты там одна, как сыч в дупле? — Нет, сынок. Не хочу. Здесь тихо. Мне здесь хорошо. — Ну смотри. Ладно, побежал я. Целую. — С Богом. Ольга Петровна нажала отбой. Экран смартфона погас, и комната снова погрузилась в тишину. В ту самую звенящую, плотную тишину, которая бывает только в деревянном доме посреди зимнего леса. Здесь, вдали от шумной трассы и бесконечной суеты мегаполиса, время текло иначе — густо, тягуче, как застывающий на морозе мед. Поселок спал под толстым, пушистым одеялом, которое зима заботливо взбивала с самого ноября. Сосны, обремененные снегом, стояли неподвижно, как часовые в белых тул

– Ты хлеб вчера в пакет не убрала? Он же как сухарь теперь, зубы сломать можно, – голос мужа звучал скрипуче и недовольно, пробиваясь сквозь шум льющейся воды. Нина стояла у раковины, опустив руки в теплую мыльную пену. Голова гудела – не от шампанского, которого она выпила всего бокал под бой курантов, а от хронического недосыпа последней недели. Перед глазами все еще стояла вчерашняя, точнее, уже прошлогодняя, гонка: нарезка салатов, запекание мяса, уборка, глажка скатерти, снова готовка. И вот теперь, первое января, десять утра. Вся страна спит, доедает оливье прямо из холодильника или лениво переключает каналы, а она уже полчаса оттирает противень от пригоревшего жира. – Хлеб в хлебнице, – ответила она, не оборачиваясь. – А тот, что на столе остался – это на сухарики. Андрей, шаркая тапками, вошел в кухню. Вид у него был помятый, но бодрый – та самая обманчивая бодрость человека, который хорошо выспался, пока другие мыли посуду после гостей до трех ночи. Он почесал живот через рас

Хрусталь звенел, как похоронный колокол. Я сидела во главе огромного стола из красного дерева, чувствуя, как корсет моего изумрудного платья — подарка мужа, который он выбрал сам, не спросив моего мнения, — сжимает ребра до хруста. Тридцать лет. Юбилей. День, который должен был стать триумфом, превратился в публичную казнь. За столом собралось тридцать человек. «Сливки общества», как любила говорить моя свекровь, Регина Львовна. Партнеры по бизнесу, дальние родственники с громкими фамилиями и «лучшие друзья», которых я видела от силы дважды в год. Все они ели деликатесы, пили коллекционное вино и смотрели на меня с той смесью жалости и брезгливости, с какой смотрят на дворнягу, случайно забежавшую на выставку породистых пуделей. — Леночка, дорогая, — голос Регины Львовны прорезал гул голосов, как нож перезревшее масло. Она поднялась со своего места. В черном бархате и бриллиантах она напоминала королеву змей. В зале мгновенно повисла тишина. Мой муж, Андрей, сидевший по правую руку от

– Мам, ты не представляешь, какая сейчас ситуация на рынке, – Максим нервно перебирал стопку распечаток, то складывая их ровной стопкой, то снова раскладывая веером по кухонному столу. – Цены скачут каждую неделю. Если сейчас не внесем первоначальный взнос, эту квартиру уведут из-под носа. Лидия подвинула к сыну чашку с остывающим чаем и присела напротив. На распечатках мелькали планировки, цифры, графики погашения. Трехкомнатная в новостройке, детская для Тимофея и Софьи, наконец-то отдельные комнаты. – Сколько не хватает? – Восемьсот двадцать тысяч. – Максим потер переносицу. – Я знаю, что это много. Но Анька уже места себе не находит, дети растут, а мы все по съемным углам... Лидия смотрела на сына и видела того мальчишку, который когда-то приносил ей букеты из одуванчиков. Тридцать два года, двое детей, а морщинка между бровей все та же, как в детстве, когда он переживал из-за несделанных уроков. – У меня есть накопления. На счету лежат. – Мам, я верну, честно. Как только уст

- И правильно делаешь, - сказала Валентина. - Держись. Если сейчас отступишь - еще тридцать два года будешь молчком пахать на них. - Думаешь? *** Двадцать восьмого декабря Людмила встала в шесть утра, как вставала последние тридцать два года. Будильник она не заводила - тело само знало, когда подниматься. Тело помнило все: в какой час включать плиту, когда замачивать белье, в котором часу Геннадий любит завтракать. Она лежала несколько минут в темноте, слушая мерное похрапывание мужа, и думала о холодце. Свиные ножки она еще вчера достала из морозилки, теперь нужно ехать на рынок за мясом. Говядина на кости, обязательно с жилками - тогда холодец застынет сам, без желатина. Геннадий желатиновый не признавал. «Это не холодец, - говорил он каждый раз, когда пробовал у кого-то в гостях, - это студень какой-то. Вот Люська умеет, у нее настоящий холодец». Люська умеет. Людмила усмехнулась в темноту. Люська много чего умеет. Люська за тридцать два года научилась варить борщ семнадцатью сп