Елена Макарова (Багрова)

Их блиндаж стоял в низине, между старым оврагом и берёзовой рощей. Стены — из толстых брёвен, крыша — в два наката, сверху присыпанная землёй. Внутри пахло сыростью, дымом от железной печурки, солдатскими портянками и остатками вчерашней каши в закопчённом котелке. На стене висела потрёпанная карта, рядом — фотографии родных в картонных рамках. В углу примостился старый ящик с инструментами, а возле печурки лежали аккуратно сложенные дрова — запас на ночь. В этом тесном, пропахшем войной пространстве жили двенадцать красноармейцев и один кот. В тот день шёл мелкий дождь, превращая глину в липкую кашу. Сержант Павлов возвращался с наблюдательного пункта, когда услышал тихое мяуканье из воронки от снаряда. Внизу, среди мокрых комьев земли, лежал серый комочек с разорванным ухом и грязной шерстью. Кот едва шевелился, но глаза — зелёные, пронзительные — смотрели с упрямой волей к жизни. — Ну ты и красавец, — пробормотал Павлов, снимая шинель. — Пошли, что ли. Когда он вошёл в блиндаж, все

Она лежала на обочине, свернувшись в тугой комок. Я сначала подумал: тряпка. Или мешок, выброшенный из фуры. Потом мешок шевельнулся. Январь. Трасса между Тулой и Калугой, участок, где деревни заканчиваются и до следующего поворота ехать минут сорок. Минус двадцать два. Фуры идут сплошным потоком, свет фар вырывает из темноты сугробы и отбойники. Дорога прямая, пустая, ни одного съезда поблизости. И вот этот комок рыжей шерсти на обочине, который не тряпка и не мешок. Я остановился. Не потому что герой. Просто не смог проехать мимо. Включил аварийку, вышел, подошёл. Ветер такой, что лицо обжигает за секунды. Собака подняла голову. Худая настолько, что рёбра читались даже сквозь свалявшуюся шерсть. Глаза мутные, нос сухой, потрескавшийся. Задняя лапа поджата, не наступает. Когда я шагнул ближе, она не побежала. Не зарычала. Попыталась отползти. Сил хватило на полметра, может, чуть больше. Я снял куртку, положил рядом на снег. Собака нюхала минут пять. Долго, осторожно. Потом легла на не