Сергей Булов

Готфрид Вильгельм Лейбниц в XVII веке верил, что можно. Он считал, что Бог, как совершенный архитектор, выбрал из бесконечного множества возможных миров наилучший — тот, где даже страдание имеет смысл. Как темные мазки в картине великого мастера: без них не будет глубины. Болезнь делает здоровье ценным, смерть придает жизни значимость, грех необходим, чтобы существовала свобода. Вольтер услышал этот аргумент и не выдержал: после лиссабонского землетрясения 1755 года, когда за несколько минут погибли десятки тысяч людей, он написал поэму, в которой высмеял философский оптимизм. А потом — роман «Кандид», где главный герой Панглосс на все бедствия отвечает: «Все к лучшему в этом лучшем из миров». Издевательство? Определенно. Артур Шопенгауэр пошел еще дальше. Мир, говорил он, — не разумный порядок, а слепая воля, пожирающая саму себя. Мы страдаем, когда желаем, и страдаем, когда получаем желаемое. Даже если газель убежит от льва, лев будет страдать от голода. И все же Шопенгауэр находит в