Любаша Любаша

Авдею было шестьдесят восемь лет. Для жителя мегаполиса, окруженного аптеками и теплыми батареями, — возраст почтенный, время подведения итогов. Для таежного отшельника, чья жизнь измеряется не календарями, а сменой сезонов, толщиной снежного наста и запасами дров, — это была всего лишь очередная, ничем не примечательная зарубка на дверном косяке времени. Однако в эту зиму что-то изменилось. Авдей не чувствовал себя старым в физическом смысле — руки были крепки, спина еще держала тяжесть охотничьего рюкзака. Он чувствовал себя пустым. Как треснувшая, рассохшаяся дека виолончели, которая больше не держит благородный звук, а лишь глухо и обиженно дребезжит в ответ на самое нежное прикосновение смычка. Музыка внутри него умолкла. Он сидел на высоком, выскобленном ветрами крыльце своей избы, глядя, как ранние, синие сумерки крадут очертания вековых елей, превращая тайгу в единую темную стену. В руках он машинально вертел стамеску — старую, с ручкой из мореного дуба, отшлифованной его собс

В утренней дымке над болотом слышен крик — чистый, высокий, как дыхание ветра. Это журавль. Его голос будто раздвигает пространство, пробуждая землю от сна. Над Россией — от Калининграда до Колымы — поднимаются шесть его родичей. Серый, черный, красавка, белый стерх, японский и венценосный — каждый хранит свою музыку, свой ритуал, свой взгляд на небо. Серый журавль Стерх Серый журавль — странник равнин, певец осенних перелётов. Его стаи тянутся клином над полями, когда земля дышит паром и стынет. Красавка — малая, изящная, с черными «косами» на голове, обитательница степей от Молдавии до Забайкалья. Белый стерх — дух Севера, редкий, как лунный свет, чьи гнёзда скрыты в тундрах Якутии. Чёрный — таёжный отшельник, с белой головой и тихими болотами за плечами. А на востоке, в стране восходящего солнца, живёт самый изысканный из них — уссурийский журавль, или японский танчо. Он бел, как снег, с черной шеей и концами крыльев, и с красной шапочкой — меткой солнца. Когда он танцует, кажется,

Сергея Молчанова сослали на самую дальнюю заимку не в наказание, а в последнюю попытку спасти от самого себя. Бывший командир роты спецназа, он вернулся из последней командировки с целым телом, но с выжженной изнутри душой.Городской шум стал для него пыткой, лица людей, набором угроз, а ночи, нескончаемым кинотеатром ужасов из прошлого. Психолог, такой же уставший, как и он, вынес вердикт: «Глубокая ПТСР. Агорафобия. Нужна тишина и максимальная удалённость от триггеров». Начальство лесхоза, где служил его отец, пошло навстречу: «Есть зимовье на Кедровом Урочище. Только туда на лыжах, только по рации раз в неделю отчёт. Камни да тайга. Или вытащит, или добьёт». Путь занял три дня на снегоходе до последней фактории и ещё два — на лыжах по заснеженному руслу замёрзшей реки Каменки. Заимка «Скалистая» предстала перед ним в предзакатном свете: низкая, приземистая избушка из лиственничных плах, вросшая в скальный выступ, будто гриб-трутовик на стволе.вроде бы. Место силы для отшельника