Aleksandr Dizendorf

Они простили человеку всё, кроме одного — улыбки на лице. Всё можно. Можно грешить и каяться. Можно падать и вставать. Можно лгать, красть, предавать — и получить прощение, если вовремя прижать руки к груди и опустить глаза. Но радоваться — нельзя. Радость непростительна. Радость — это вызов. Радость — это плевок в их черный, скорбный рай. Христианство — это великая усталость мира. Это вздох обессилевшего зверя, который лег и не хочет вставать. И самое страшное в этой усталости — она требует, чтобы все вокруг тоже легли. Чтобы никто не смел бежать, прыгать, смеяться, дышать полной грудью. Потому что смеющийся человек не пойдет в храм. Потому что танцующий человек не поверит в греховность тела. Потому что счастливый человек не купит спасение за цену собственной жизни. Посмотри на их святых. Ты видел хоть одного улыбающегося святого? На иконах, на фресках, на мозаиках — везде одно и то же: скорбь, усталость, страдание, аскетическое напряжение. Лица вытянуты, губы сжаты, глаза смотрят вну

«Токари-миллионеры», «сварщики на вес золота», «заводы перекупают сотрудников друг у друга» — заголовки пестрят цифрами, от которых у офисного планктона начинается тихая паника. Сто пятьдесят, двести, а то и триста тысяч рублей — такова цена простого рабочего диплома сегодня, по мнению некоторых СМИ. Красивая картинка. Проблема лишь в том, что за этим парадным фасадом скрывается совсем другая реальность. Та, о которой не кричат в новостях, но которую хорошо знают те, кто каждый день проводит смену у станка. Или те, кто, отработав месяц, получает на руки совсем не те суммы, что обещали в вакансиях. Я встретился с Сергеем. Он — сборщик узлов на крупном предприятии в городе-миллионнике. Не на крошечном заводе, который вот-вот закроется, а на гиганте, куда, по слухам, выстраиваются очереди. — Слушай, — говорю я ему, усаживаясь на промасленный табурет в раздевалке, — в интернете пишут, у вас там золотые горы. По 150–200 тысяч получаете? Сергей усмехается. Устало так, без злости. — Кто пишет