Галина Ромасева

Есть вещи, о которых не говорят. Не из стыда — из любви. Людмила Чурсина хранила одну такую вещь почти пятьдесят лет. И когда наконец заговорила — вышло не разоблачение, а что-то совсем другое. Тихое. Личное. Её знают миллионы. «Виринея», «Угрюм-река» — картины, без которых советское кино было бы другим. Красавица с таким взглядом, что забыть невозможно. Трижды лауреат Государственной премии. Народная артистка СССР. Но за всем этим блеском пряталась история, о которой она не говорила публично десятилетиями. История её собственного рождения. Людмила Алексеевна появилась на свет 20 июля 1941 года. В официальных биографиях место рождения долго гуляло туда-сюда: то Грозный, то просто «эвакуация, Северный Кавказ». И это не чья-то небрежность — за этой путаницей стоит реальная история семьи. Мать, Валентина Николаевна, оказалась в эвакуации далеко от дома. Отец — Алексей Чурсин, кадровый военный — был где-то совсем в другой стороне. Маленькая Люда росла в постоянном движении: чужие города

Почтальонка Галя утром пришла не с газетой — с конвертом, который не должен был существовать. — Евдокия Степановна, это вам… Только вы не ругайтесь. Я в сельсовете пол мыла, под подоконником нашла. Видать, завалилось сто лет назад. Конверт был серый, тонкий, как высушенный лист. На нём — карандашом: «Трофиму Семёновичу Плахову. Лично». И ниже, выцветшим штемпелем, который Евдокия прочла не сразу: 1943. Она стояла посреди кухни, сжимая бумагу так, будто та могла укусить. А муж её, Трофим Семёныч, сидел у стола, пил чай и смотрел в окно, словно там, за морозной белизной, кто-то ещё не договорил с ним вчерашнее. Вчерашнее началось совсем не с писем. В их избе на окраине села Лужки Рождество всегда было тихим: печь, белая скатерть на столе, тарелка с пирогами и старые ходики, которые тикают так, будто считают не минуты — чью-то жизнь. Евдокия возилась у плиты. — Трофим, не трогай самогон. Доживёшь до утра — человеком встретим, а не сказкой пьяной. — Да я что, чужой, что ли… — буркнул он, п

В 1922 году группа советских учёных отправилась изучать северных оленеводов. Вернулись они с шестью толстыми папками засекреченных материалов и твёрдым убеждением: на Крайнем Севере есть нечто, способное свести с ума человеческий разум. Речь шла о загадочном психическом расстройстве, которое заставляло людей срывать одежду на пятидесятиградусном морозе, выть на полярное сияние и уходить в тундру на верную гибель. Местные называли это «зовом Полярной звезды». Наука пыталась объяснить феномен полтора века. И не особо получилось. Конец XIX века. Сибирь — место ссылки для политических неугодных. Среди каторжников попадаются врачи, этнографы, люди с университетским образованием. И вот они замечают странное: местные жители иногда ведут себя так, будто у них в голове переключили тумблер. Человек сидит в юрте, пьёт чай. Кто-то роняет котелок (на пол, а не больному на голову) — и тут начинается. Больной вскакивает, кричит, бьётся в судорогах. Его тело выгибается дугой, он воет и рычит. Через