Людмила Спивак(Васильева)

Дождь в Петербурге не шел — он обрушивался на город серой стеной, стирая границы между Невой и небом. В такие вечера Ксения чувствовала себя прозрачной, будто ее саму вот-вот размоет этой холодной влагой. Она стояла под козырьком закрытого кафе, прижимая к груди промокшую папку с эскизами, и гадала, хватит ли ей денег на метро или придется снова идти пешком через мост, рискуя окончательно загубить свои работы. Ослепительный свет фар выхватил ее из темноты. Черный внедорожник затормозил так резко, что брызги из лужи едва не долетели до подола ее старенького пальто. Стекло опустилось. — Садитесь, — коротко бросил мужчина за рулем. — Вы промокнете до костей. Ксения хотела отказаться. Гордость была единственным, что у нее осталось после трех лет борьбы за выживание в этом городе. Но холод был сильнее. Она нырнула в салон, пахнущий дорогой кожей, кедром и уверенностью. Мужчину звали Марк Гордеев. О нем писали в финансовых журналах, его имя произносили с придыханием в кулуарах девелоперских

Меня зовут Валентина Николаевна. Мне семьдесят один год. И я хочу рассказать вам историю, которую долго не решалась записать — потому что каждый раз, когда я её вспоминаю, у меня перехватывает дыхание и начинают дрожать руки. Не от старости. От боли, которая не проходит уже три года. Я родила Катю в двадцать шесть лет. Поздно по меркам того времени — подруги уже вовсю нянчили вторых и третьих, а я всё никак не решалась. Муж мой, Геннадий, говорил: подождём, встанем на ноги. Мы ждали, откладывали, строили планы. А потом однажды утром я проснулась и поняла — хочу ребёнка. Прямо сейчас. Не завтра, не через год. Сейчас. Катя родилась в феврале, в самые морозы. Маленькая, красная, орущая — и такая моя, что я заплакала прямо в родзале. Акушерка сказала: вот, мамочка, ваша дочка. А я смотрела на этот крошечный сморщенный комочек и думала: господи, как же я раньше жила без неё? Мы с Геннадием жили скромно. Он работал на заводе, я — учительницей в начальных классах. Зарплаты едва хватало, к