Наталья Ефимова(кармазина)

— Ты в своём уме, мама?! Какая ещё дарственная?! Этому проходимцу?! — орал Игорь. — Ты на улицу захотела на старости лет пойти? Анна Ивановна лишь крепче прижала к груди вышитую диванную подушку, словно защищаясь от крика собственного сына, и упрямо поджала губы. — Валерочка не проходимец, — дрожащим, но непреклонным голосом ответила она. — Он меня любит. По-настоящему любит! А вы с Мариной только и ждёте, когда я освобожу эту жилплощадь! Марина, тихо стоявшая в дверях кухни, устало прикрыла глаза и прислонилась затылком к косяку. Опять. Очередной скандал в этом доме, где каждый тянет одеяло на себя, не замечая, как рвётся ткань. — Да кому нужна твоя хрущёвка! — взвился Игорь, нервно меряя шагами тесное пространство. — Мне за тебя страшно! Завтра этот твой альфонс выкинет тебя за порог, и куда ты пойдёшь? Ко мне на шею сядешь?! — Не смей так говорить о Валерии! — Анна Ивановна вскочила с дивана. — Уходите! Оба уходите! Это мой дом, и я сама решу, кому его дарить! Игорь грязно выругался

Знаете, в деревне ведь как? Тут лишнего не утаишь. Занавеску на окне не так одернешь - к вечеру на другом конце села уже обсуждать будут, с чего бы это. Все на виду, все друг про друга с пеленок всё знают. Но был у нас в соседней Глуховке один человек, Егор Спиридоныч. Он и сейчас есть, слава Богу, дай ему здоровья. Вот он умел молчать. Так молчать, что в этой тишине его больше смысла было, чем в иных громких речах на сельском сходе. Жили они с женой, Полиной, душа в душу. Всю жизнь вместе прожили, как один день. Дом у них добротный на высоком фундаменте, яблоневый сад такой, что по весне вся Глуховка в белом цвету утопала. А деток вот Бог не дал. Всякое в жизни бывает, милые мои. Сперва горевали, по врачам в район ездили, а потом смирились. Всю свою нерастраченную любовь друг на дружку вылили. Смотрела я на них, бывало, когда на вызовы приходила, и сердце радовалось. Он ей: «Полюшка, накинь платок, дует же». Она ему: «Егорушка, чайку свежего налила, иди к столу». И так тихо у них всё,

В тот день помню, дверь моего медпункта тихонько приоткрылась, и на пороге показалась Варя, Варвара Матвеевна наша. Принесла баночку липового меда, свежего, тягучего. «Это вам, теть Валь, дед велел передать, чтоб не болели», - улыбнулась светло, поправила платок и упорхнула. А я смотрела ей вслед, на статную ее фигуру, на русую косу, и думала: сколько ж воды утекло. Ведь помню я ее еще крошечным свертком, из-за которого в нашем Заречье такая буря бушевала, что, казалось, крыши с домов посрывает. Семья-то у них была строгая. Дед Варин, Матвей Савельич, на всю округу славился как мужик-хозяйственный. Хозяйство держал так, что комар носа не подточит - всё свое, от гвоздя до каравая. Изба рублена еще его отцом на совесть. Сам Матвей - высоченный, плечистый, кузнец бы позавидовал, а характер - не подступись. Жили они с женой Пелагеей, тихой да кроткой женщиной, душа в душу, да только горе у них случилось: старший сынок в реке утонул, когда еще мальцом был. Вся любовь и вся строгость отцовс