Александр Небоженко

Представьте зверя размером с небольшую собаку, который отбирает добычу у волков, в наглую лезет к медведю и спокойно разгрызает то, что другим хищникам кажется камнем. Звучит как байка охотников? Нет. Это росомаха — животное, которое эволюция превратила в идеальную машину выживания. После этой статьи вам сразу станет ясно, почему её боятся больше, чем любят. Росомаха (Gulo gulo) — крупнейший наземный представитель куньих (родня кунице, хорьку и ласке, только «на стероидах»). По весу она обычно 10–20 кг, то есть заметно меньше волка и несравнимо меньше медведя. Но по характеру — будто её собирали из деталей биотанка, у которого отказали тормоза. «Не отступать никогда», - вот принцип настоящей росомахи. Внешне росомаха напоминает маленького медведя: широкая голова, короткие уши, мощные лапы, густой мех. На Западе её прозвали glutton («обжора»). Если коротко: там, где холодно, снежно и еды мало. Потому что именно к таким суровым условиям она приспособлена лучше других хищников: у неё

Умереть страшно. Но знаешь, что страшнее? Проснуться после смерти и понять, что никто тебя не встречает с табличкой «Добро пожаловать в рай». И вообще ты… не понял, что умер. С этого и начнём. Последний шаг - и начинается то, о чём почти никто не рассказывает. Если собрать религии в один зал и попросить их договориться, что происходит после смерти, получится драка. Христиане уверены: суд, рай, ад. Буддисты кивают на колесо перерождений. Индуисты говорят о карме и бесконечной цепочке воплощений. Мистики шепчут о тонком плане. Атеисты вздыхают - «ничего нет». И каждый уверен, что его версия - последняя прошивка мироздания. Но есть один неудобный момент. Люди, пережившие клиническую смерть, контактеры, эзотерики, медиумы - описывают нечто удивительно похожее. Без религиозных декораций. Без райских фонтанов и котлов с чертями. Картина выходит гораздо интереснее. И куда более жёсткая. Сегодня я расскажу эзотерическую модель смерти - ту, о которой говорят контактёры и практики, работающие с

Пианино появилось в подъезде в апреле. Старое, с облупившимся лаком, но на удивление настроенное. Кто-то поставил его между первым и вторым этажом – там, где лестница расширяется и образует небольшой закуток. Соседи возмущались два дня, потом привыкли. Я жила на пятом. Синтезатор стоял у окна – настоящее пианино в мою однушку не входило. До конкурса оставалось шесть недель, а я не могла уснуть. Крутилась, считала дыхание, представляла клавиши. Ничего не помогало. В ту ночь я услышала музыку. Сначала решила – показалось. Встала, подошла к двери. Прислушалась. Шопен. Ноктюрн ми-бемоль мажор. Опус девять, номер два. Я знала эту вещь наизусть. Играла её сотни раз. Но то, что доносилось снизу, звучало иначе. Мягче. Глубже. Так, словно тот, кто играл, не исполнял ноты, а разговаривал с кем-то невидимым. Накинула халат. Вышла на лестницу. Он сидел на табуретке, которую принёс с собой. Спина сутулая, голова чуть наклонена влево. Я видела его со спины и думала: бездомный. Потёртая куртка, нечёс