Татьяна Комышева

Воспоминания Ганса Лемке о первом рукопашном бою с советскими штрафниками Перевод из немецкой газеты «Kriegszeit». «Никогда не забуду тот момент, когда я впервые осознал, что они могут сражаться до конца, не имея ничего кроме воли к победе.» Тот день начался, как и все остальные. Небо было затянуто облаками, словно готовое раскрыться бурей, но всё оставалось тихо. Я стоял в окопе, ожидая команду и размышляя о том, как долго мы будем здесь, в этой глуши. Утренний туман не давал нам четкого представления о том, что происходит за пределами наших позиций. Тишина была почти ощутимой. Но всё изменилось, когда раздался этот крик. «За Родину!» — слова, которые эхом прокатились по полям. В тот момент я понял, что что-то огромное и неизбежное начнёт происходить. Мы ожидали атаки, но не такую. Не такую, как она была в тот день. Когда я огляделся, я уже видел, как из-за горизонта начинают появляться силуэты. Сначала их было немного, но потом они шли и шли, как река, наполняющая берега. Они двигали

Про сына Константина Хабенского долгое время существовало всего несколько строчек биографии — сухих, почти канцелярских. Родился. Живёт не в России. Не публичен. Всё. В эпоху, когда дети знаменитостей становятся инфоповодом ещё до школы, такая тишина выглядит подозрительно. Или принципиально. Иван Хабенский - сын Константина Хабенского Ивану Хабенскому исполнилось восемнадцать. Возраст, когда фамилия перестаёт быть просто фамилией и начинает что-то значить — как груз, как аванс, как испытание. Но его детство прошло в стороне от всего, что обычно прилагается к известному отцу. Без светских хроник, без «наследника звезды», без выстроенного образа. Это была жизнь, в которой не было спектакля — только обстоятельства. Самое главное из них случилось слишком рано. Мать Ивана ушла из жизни, когда ему был всего год. Он не помнит её голос, не помнит рук, не помнит лица — только знает, что она была. И что её не стало. Эта информация вошла в его жизнь не как воспоминание, а как факт, который нужно

Август 1942 года, Ейск. Немецкие танки ползут по улицам курортного городка. Семидесятилетний Иван Поддубный выходит из дома. На груди — орден Трудового Красного Знамени. Соседи в ужасе: старик свихнулся - его ;е пристрелят к вечеру. Немцы с подобными не церемонятся! Немецкий патруль тормозит борца. Офицер смотрит на советскую награду, потом в лицо. Секунда паузы. Офицер отдает честь и отпускает. Дальше начинается история весьма необычная, возможно - единственная такая за всю историю Великой Отечественной. Поддубный работает вышибалой в оккупационной бильярдной, швыряет пьяных немцев через порог и открыто носит советский орден. За ношение которого немцы обычно расстреливали. А но тут - даже не сказали ему снять. Чтобы понять, откуда такой авторитет у нашего борца среди немцев - нужно вернуться на полвека назад. И вспомнить о славной судьбе Поддубного. 1893 год. Полтавская губерния. Иван Поддубный в 22 года уезжает из родного села на заработки. В Севастополе устраивается грузчиком в греч

Моя подруга Катя живет в Осло уже пять лет. Вышла замуж за норвежца, освоила язык, получила местное гражданство. Казалось бы, интегрировалась полностью. Но недавно она призналась: "Знаешь, я до сих пор чувствую себя здесь как марсианка. Не потому что плохо относятся - наоборот, очень вежливы. Просто мы устроены по-разному настолько, что иногда кажется - мы разные биологические виды". Я решила разобраться, в чем же суть этих различий. Поговорила с русскими, живущими в Скандинавии, и с северянами, которые общались с нашими соотечественниками. Оказалось, дело не в предрассудках, а в действительно разном понимании того, как должна быть устроена жизнь. Лена работает переводчиком в шведской компании. Рассказывает: "Первые полгода коллеги думали, что у меня постоянно какие-то проблемы. Если мне было грустно - это было видно по лицу. Если радостно - я улыбалась и смеялась. Оказалось, здесь принято держать одно и то же выражение лица всегда - слегка доброжелательно-нейтральное". Ее коллега Магн

Когда в марте 1814 года передовые отряды союзных армий показались на холмах Монмартра, Париж замер в ожидании. Город, привыкший диктовать свою волю Европе, впервые за много веков видел врага у своих ворот. Но страх вызывали не столько прусские гренадеры или австрийские кирасиры, сколько диковинные бородатые всадники в широких шароварах и мохнатых шапках, вооруженные длинными пиками. Это были казаки. Для парижан, вскормленных пропагандой наполеоновских бюллетеней, само это слово было синонимом первобытной силы и необузданного нрава. Французская пресса и слухи рисовали их не людьми, а чудовищами, варварами с востока, которые не знают ни чести, ни пощады. Распространялись брошюры вроде «Исторического описания жестокостей, совершенных казаками во Франции», где рассказывалось о разоренных селениях, поруганных святынях и прерванных жизнях. В одной из записей говорилось: «Эти варвары жутко выли, повернувшись в сторону столицы; было видно, как некоторые, набрав в руки пепла, швыряли его вверх,