Niki Eremenko

В цехе розлива стояла тишина, от которой закладывало уши. Обычно здесь грохотало так, что приходилось кричать собеседнику прямо в ухо, а пол вибрировал под ногами. Но сегодня громадная немецкая линия «Кроне» замерла, как огромный механизм, из которого вынули батарейку. Пахло прокисшим солодом и нагретым пластиком. — Я тебе в последний раз говорю: пиши по собственному! — голос Аркадия Викторовича, нового начальника участка, эхом отлетал от кафельных стен. — Ты, Степан Ильич, профнепригоден. Три дня простоя! Мы на штрафы влетели на миллионы! Степан Ильич, пожилой механик с темными от машинного масла ладонями, сидел на низком ящике с инструментами. Его плечи, обтянутые выцветшей синей робой, опустились. Он смотрел на свои ботинки, носки которых были сбиты о металл лестниц. — Аркадий, да не механика это, — голос у Ильича был глухой, уставший. — Я каждый клапан перебрал. Пневматика держит, насосы в норме. Это «голова» у неё дурит. Электроника. — А ты у нас кто? Наладчик высшего разряда или