Валерий Орлов

МКАД давно кончился, потянулась Рязанская трасса – серая лента в свете фар, убегающая в темноту. Семён крутил баранку одной рукой, второй придерживал остывший стакан с кофе. Третьи сутки за рулём, глаза слипаются, но спать нельзя – груз в Хохольский надо доставить к утру, а там ещё обратно порожняком. Двадцать пять лет за баранкой. Двадцать пять лет этой дороги – зимой и летом, в дождь и снег, по навигатору и по памяти. Фура «Вольво», двадцатитонник, дом на колёсах. Семён привык. Жена ум..рла пять лет назад, дети выросли, разъехались – дочь в Питер, сын в армии. Осталась только дорога. За окном моросил мелкий октябрьский дождь. Дворники шлёпали по стеклу. Семён глотнул кофе, поморщился – холодный, гадость. Время – половина третьего ночи. На трассе ни души, только встречные дальнобои изредка мигают фарами: «Не спи, брат». Семён мигал в ответ и ехал дальше. За поворотом, у отбойника, что-то мелькнуло. Семён прищурился – показалось? Нет, точно что-то лежит на обочине. Большое, тёмное

Деревня Ключи стояла на самом краю леса, и дальше, за последними огородами, начиналась тайга — глухая, тёмная, полная звериных троп и нехоженых чащоб. Здесь, в этой деревне, в самом крайнем доме, жил Степан Фомич, семидесятилетний старик, которого все звали просто дед Степан. Он был вдовцом, дети давно разъехались по городам, и коротал он свои дни в тишине, среди скрипучих половиц и старого, рассохшегося крыльца. Единственной живой душой в его доме была Жучка. Обычная дворняга, каких тысячи по деревням, — лохматая, с висячими ушами и добрыми карими глазами. Жучка появилась у Степана лет восемь назад, сама прибилась щенком, замёрзшая и голодная. Он тогда вышел утром во двор, а она сидела под крыльцом и дрожала. С тех пор так и жили. Жучка была не охотница, не сторожиха — просто друг. Спала в сенях, провожала хозяина до колодца, встречала радостным лаем, когда он возвращался из леса с грибами. В тот день, в конце апреля, когда снег уже почти стаял и дороги развезло в непролазную грязь

Дождь барабанил по лобовому стеклу внедорожника, создавая ритмичный, убаюкивающий шум, который, однако, никак не мог заглушить звон в ушах Сергея. Этот звон стал его постоянным спутником последние полгода, с того самого дня, как он очнулся в палате интенсивной терапии. Врачи говорили о переутомлении, о необходимости сменить ритм, но Сергей понимал, что дело не просто в усталости. Внутри него словно выгорела какая-то важная лампа, освещавшая путь. Архитектура, которой он посвятил тридцать лет жизни, чертежи, бетон, стекло, споры с заказчиками, бесконечные сметы — все это вдруг стало серым, плоским и бессмысленным. Он продал фирму партнеру, оставил квартиру в центре города дочери и просто уехал. Колеса машины шуршали по мокрой гравийной дороге, уходящей всё глубже в лес. Сосны здесь стояли стеной, высокие, корабельные, их вершины терялись в низком сером небе. Воздух, врывавшийся в приоткрытое окно, пах прелой листвой, мокрой хвоей и грибницей. Это был запах забытого детства, запах насто