галина чумачкина

Утром я встала в половине восьмого. Не спала толком – так, подремала урывками. Всю ночь крутилась, думала. Что она мне скажет? Что такого могла видеть или слышать эта Зинаида Павловна? И почему не сказала раньше? Приняла душ, оделась. Долго выбирала, что надеть – глупость какая, иду к соседке на один этаж выше, а собираюсь как на собеседование. В итоге надела обычное – серую кофту, чёрные брюки. Причесалась. Посмотрела на себя в зеркало. Пятьдесят четыре года. Морщины у глаз. Волосы уже не те, что раньше – тусклые, приходится красить. Когда Гена уходил, мне было сорок девять. Ещё ничего была. А сейчас – так, тётка пожилая. Барсик сидел на подоконнике и смотрел на меня. Рыжий, круглобокий, невозмутимый. Будто понимал, куда я собираюсь. – Ну что? – спросила я его. – Пойду узнаю, что там твоя подружка хочет рассказать. Он моргнул и отвернулся к окну. Без десяти десять я вышла из квартиры. Поднялась на пятый этаж. Постояла перед дверью с номером сорок семь. Сердце колотилось так, что в вис

Утро в Сосновке началось с тишины. Густой и осязаемой, казалось, ее можно было резать ножом, как свежеиспеченный хлеб. Надежда Васильевна открыла глаза задолго до рассвета. В свои шестьдесят два года она сохранила привычку спать чутко, по-заячьи — сказывались сорок лет работы фельдшером, когда любой стук в окно среди ночи означал чью-то беду, боль или рождение новой жизни. Но теперь стучать было некому. Сосновка дремала под тяжелым пуховым одеялом снега, и в этой дреме оставалось всего три живых души на всю округу, не считая лесного зверья. Она спустила ноги с высокой кровати на домотканый полосатый половик. Пол холодил, но это был приятный, бодрящий холод. Надежда накинула на плечи вязаную шаль, сунула ноги в подшитые валенки и первым делом направилась к печи. Русская печь — сердце дома, его горячая, дышащая душа. Надежда Васильевна разговаривала с ней, как с живой, поглаживала беленый бок, прежде чем открыть заслонку. Дрова, заготовленные с вечера — сухая береза, звонкая и чистая