Марфа Зингер

Ритмичные удары дерева о дерево и тяжёлый, с присвистом, выдох — вот что слышали камердинеры Екатерины каждое утро, и вот от чего у них леденела кровь. Утро императрицы начиналось одинаково: в семь она сама растапливала камин, заваривала левантский кофе и кормила левреток гренками. К девяти, когда она переходила из кабинета в парадную опочивальню, в комнате уже было не продохнуть от пудры и тревоги. Министры, обер-полицмейстер, статс-секретари ждали у дверей. Но прежде чем прозвенит колокольчик и дежурный камердинер впустит первого докладчика, взгляд каждого упирался в одно и то же. В углу, отгораживая четверть спальни, стояла глухая ширма красного дерева. Высотой в человеческий рост. Тяжелая. Без единой щели. Её поставили через пару лет после переворота. И не убирали ни на день. Говорили, за ней личная молельня. Только крестным знамением не объяснить скрип пружин и тяжелое, с присвистом, дыхание, от которого леденела кровь. Камердинеры, годами стоявшие навытяжку у дверей, слышал