Николай Напольских

Я думал, что забуду. Прошло столько лет. Я стар, мои руки дрожат, а память уже не та. Но есть вещи, которые невозможно стереть. Они возвращаются в снах, в тишине, в звуке капающей воды. Я был немецким солдатом. Я стоял в первых рядах, когда мы пересекли границу с Советским Союзом в июне 1941 года. Тогда мне казалось, что всё просто: приказ есть приказ. Но правда оказалась страшнее, чем я мог представить. Сегодня я расскажу вам о том, что происходило в тот день и в те часы, когда Германия начала войну с Советским Союзом. Я говорю не для оправдания. Я говорю, потому что правду надо знать. Мы стояли у границы. Наш батальон получил приказ – готовиться к наступлению. Всё должно было пройти быстро, без проблем. Так нам говорили: «Красная армия слаба, советские генералы ничего не понимают в войне, мы дойдём до Москвы за несколько месяцев» – вот что внушали нам офицеры. Но среди солдат было другое мнение. Да, многие были уверены в победе, но некоторые не говорили ничего. Просто молчали и кури

Лето 1941 года на Украине плавилось от зноя и горы металла. Земля гудела. Это был страшный гул — не грозы, а надвигающейся, казалось бы, несокрушимой немецкой машины. Вермахт рвался на восток, сминая все на своем пути. Но под Уманью, у небольшого села Легедзино, эта стальная лавина наткнулась на то, что не могла просчитать ни одна немецкая стратегия — на абсолютную, запредельную жертвенность советского пограничника. И его верного друга. Этот бой войдет в учебники истории как уникальный, единственный в своем роде. Но тогда, 31 июля, никто не думал о славе. Пятьсот бойцов Отдельной Коломыйской пограничной комендатуры и их 150 служебных овчарок встали насмерть, прикрывая отход штаба 8-го стрелкового корпуса. Силы были чудовищно не равны. На пограничников, у которых из тяжелого вооружения была только ярость, перла колонна: 30 танков, мотоциклисты, два батальона пехоты — более двух тысяч сытых, уверенных в себе солдат фюрера. Немцы шли как на парад, предвкушая легкую победу и захват штаба