Юрий Николаевич Пекарев

Подруга показывала фотографии с их годовщины, а я сидела и думала, как сказать ей, что вчера видела её мужа в кафе. С другой женщиной. Они держались за руки. Я молчала две недели. Каждый день просыпалась с мыслью: "Сегодня скажу". И снова откладывала. Потому что как только я открою рот, я стану той, кто разрушил её жизнь. Хотя разрушил-то не я. Знаешь, что самое странное? В XIX веке дуэли возникали не только из-за оскорблений чести, но и из-за того, что кто-то узнал о чужой тайне и не сохранил её. Секунданты клялись молчать. Свидетели становились соучастниками не преступления, а молчания. Тогда это считалось благородством. Сейчас мы живём в другом времени, но дилемма осталась той же. Только теперь дуэль происходит в твоей голове. С одной стороны твой страх вмешаться в чужую жизнь. С другой — ощущение, что ты предала человека, которого любишь. Моя бабушка говорила: "Не твоё дело — не лезь". Но когда "не твоё дело" касается человека, с которым ты дружишь десять лет, это уже как-то про те

Подруга вчера показала мне переписку с парнем. "Милая, а ты не думала отрастить волосы? Мне так нравятся длинные". Она пять лет носит короткую стрижку. Обожает её. И вот теперь сидит, листает фотки моделей с распущенными волосами. Я спросила: "А ты хочешь длинные?" Она пожала плечами. "Не знаю. Может, ему так будет приятнее?" Вот она, та самая точка. Когда любовь превращается в оправдание. Когда "я забочусь о тебе" звучит как "измени себя под меня". Мой бывший однажды принёс абонемент в спортзал. На восьмое марта. Сказал: "Пора бы подтянуться, солнышко". Я тогда носила сорок четвёртый размер. Не идеал, но и не катастрофа. Я любила своё тело. До этого момента. Три месяца я потела на беговой дорожке. Отказывалась от пиццы с друзьями. Ловила его взгляды на своих бёдрах. А потом поняла: я худею не для себя. Я худею, чтобы стать достаточно хорошей для него. И знаете, что странно? Когда я сбросила семь килограммов, он сказал: "Теперь грудь маловата стала". В девятнадцатом веке муж имел право

«Я не буду извиняться. Я же права». Моя подруга сжала губы и отвернулась. Её муж стоял в дверях с таким лицом, будто получил пощёчину. Они не разговаривали три дня. Из-за ерунды про разбросанные носки. Я тогда промолчала. Но думала: а если она действительно права? Раньше я считала, что извинение — это про правду. Виноват — извинись, не виноват — держи позицию. Логично же? В детстве меня учили: «Никогда не лги. Если не виноват, не проси прощения». Честность превыше всего. Потом я влюбилась. И эта железная логика разбилась о реальность. Мы поссорились из-за того, что я опоздала на встречу с его родителями. На сорок минут. Пробки, перекрытые улицы — я правда не могла приехать вовремя. Он злился, я защищалась. Факты были на моей стороне. Но чем больше я доказывала свою правоту, тем холоднее становились его глаза. «Тебе важнее быть правой, чем быть со мной?» — спросил он тихо. Я не ответила. Потому что поняла: он прав. В Викторианской Англии извинение считалось признанием вины в суде. Серьё

Подруга за ужином вдруг объявила, что у неё теперь два партнёра. Официально. С согласия всех сторон. И начала рассказывать подробности — кто, как, когда. Я смотрела на лица остальных гостей и понимала: сейчас кто-то уйдёт. Не потому что мы все консервативные ханжи. А потому что есть вещи, о которых не говорят за общим столом. Даже если ты в них абсолютно уверен. Свобода выбирать свой формат жизни — это одно. Превращать ужин в манифест — совсем другое. Помню, как в девятнадцатом веке аристократы жили совершенно не так, как проповедовали. У многих были любовники, фавориты, тайные связи. Но при этом соблюдались приличия. Не из лицемерия — из уважения к окружающим. Твоя личная жизнь не должна становиться публичным заявлением. Сейчас маятник качнулся в другую сторону. Люди считают, что если они приняли для себя какое-то решение, то обязаны о нём рассказать. Доказать миру правоту своего выбора. Получить одобрение. Но этикет существует не для того, чтобы запрещать. Он защищает границы — твои

Подруга написала мне в три часа ночи. «Он сказал, что я трусиха. Что настоящие люди расстаются глаза в глаза». Она разорвала отношения через WhatsApp после того, как он в очередной раз накричал на неё при друзьях. Теперь он требовал личной встречи «для объяснений». Я сидела с телефоном и думала: а что, собственно, она ему должна? Меня учили, что порядочные люди расстаются лично. Бабушка рассказывала, как в её молодости даже письмо считалось малодушием. Приличная девушка приходила, говорила всё в лицо, выслушивала ответ. Даже если внутри всё сжималось от страха. Но тогда женщины вообще многого не могли. Не могли уйти от мужа, даже если он бил. Не могли сказать «нет» настойчивому ухажёру. «Порядочность» часто означала терпеть. А что если правила менялись не просто так? Моя знакомая три раза пыталась расстаться с парнем лично. Каждый раз он плакал, умолял, обещал измениться. Она не могла выдержать этого давления и возвращалась. На четвёртый раз она просто написала сообщение и заблокировал

«Королева второго плана», «великая и ужасная», «Фуфа» — как только ни называли Раневскую в кулуарах. Она блистала даже в крошечных эпизодах, зрители рукоплескали ей стоя, но за кулисами Фанни ждали лишь холодные взгляды завистников. И в кино не получала главных ролей. Раневская в молодости Что же сама артистка думала о коллегах и почему недолюбливала кино? И почему выбрала театр и жила в первую очередь им. Давайте разбираться. Раневская прошла колоссальный путь. От театров Кисловодска, Ростова-на-Дону и Феодосии до высоких подмостков Москвы. Её роли в спектаклях, поставленных по классике, сваха из «Последней жертвы», мать в «Чужом ребёнке», Оксана в «Гибели эскадры» навсегда запомнились публике. Вкладывала душу Фанни и в каждый снятый на камеру эпизод. Вот госпожа Луазо в фильме «Пышка», Роза Скороход в «Мечте», мамаша в «Свадьбе» Исидора Аннеского… «Она сама завязывала связи, она сама выходила на людей, она сама умела их подчинять себе, она сама строила свою легенду», — говорила о Ра