Валентина Балаева (Игнатова)

Она появилась на трассе ближе к вечеру. Люди в машинах замечали её издалека — рыжая, худая, с обвисшими ушами, она металась от обочины к обочине, бросалась под колёса, скулила и лаяла так отчаянно, что у водителей сжималось сердце. — Бешеная, что ли? — говорили дальнобойщики, объезжая её. — Собьют же, — отвечали другие. Никто не останавливался. Некогда. Собака провожала каждую машину долгим взглядом и снова принималась метаться. Она то бежала в одну сторону, то возвращалась, то замирала на секунду, прислушиваясь, и снова начинала выть — тонко, по-щенячьи, отчаянно. Лена возвращалась из города на стареньких «Жигулях». Работала она в райцентре, жила в деревне за двадцать километров. Дорогу знала как свои пять пальцев, каждый поворот, каждый ухаб. Собаку увидела сразу. Та выскочила прямо перед машиной, Лена затормозила, чуть не улетев в кювет. — Твою ж дивизию! — выдохнула она, стуча сердцем. Собака не убежала. Она подошла к дверце, встала на задние лапы и заскулила, глядя прямо в

Лето 1941 года на Украине плавилось от зноя и горы металла. Земля гудела. Это был страшный гул — не грозы, а надвигающейся, казалось бы, несокрушимой немецкой машины. Вермахт рвался на восток, сминая все на своем пути. Но под Уманью, у небольшого села Легедзино, эта стальная лавина наткнулась на то, что не могла просчитать ни одна немецкая стратегия — на абсолютную, запредельную жертвенность советского пограничника. И его верного друга. Этот бой войдет в учебники истории как уникальный, единственный в своем роде. Но тогда, 31 июля, никто не думал о славе. Пятьсот бойцов Отдельной Коломыйской пограничной комендатуры и их 150 служебных овчарок встали насмерть, прикрывая отход штаба 8-го стрелкового корпуса. Силы были чудовищно не равны. На пограничников, у которых из тяжелого вооружения была только ярость, перла колонна: 30 танков, мотоциклисты, два батальона пехоты — более двух тысяч сытых, уверенных в себе солдат фюрера. Немцы шли как на парад, предвкушая легкую победу и захват штаба