Николай Шуплецов

Прости, хозяин, — сказал старик и поклонился медведю-шатуну Егор Кузьмич жил с тайгой в тихом согласии. По вековому уговору: лес даёт пропитание, человек берёт ровно столько, сколько нужно, — с благодарностью и без жадности. Но в тот день безмолвный договор дал трещину. Даже снег под лыжами захрустел иначе — незнакомо, почти предупреждающе. След у барсучьей норы был даже не след. Колея, будто здоровенный мешок с мукой волокли. Отпечаток лапы — с суповую тарелку, когти полосовали снег, как грабли. Медведь-шатун. Такого в деревне боялись больше, чем пожара. Деревня затаилась. С крайнего двора видели, как косолапый стоял на краю огородов — тёмная громада на фоне сосен, смотрел на дым из труб. А вечером недосчитались Пашки. Соседского мальчишки. Сбегал за санками к горке — и не вернулся. Обыскали все задворки, прочесали овраг за деревней — пусто. Думать о самом страшном вслух не решались, но оно уже висело в морозном воздухе, тяжелее тумана. Детвору загнали в избы, собак взяли в сени. Став

В милицейских сводках и рапортах лесничих он числился как «квадрат 47-Б» — гиблое, промерзшее насквозь место, где даже звериная тропа терялась среди буреломов. Картографы ставили тут условный знак «непроходимая тайга» и забывали. Летчики, изредка пролетавшие над этой частью Сибири, видели лишь бесконечное зеленое море, колышущееся под ветром. И все были правы. Но правы лишь отчасти. Потому что глубоко под сенью тысячелетних кедров, в чаше заснеженной низины, невидимой с воздуха, дышал, жил и согревался своим теплом целый мир. Мир, которого не было. Зимой 1961 года старый охотник Василий Кровин, шедший по следу раненого лося, наткнулся на то, во что отказался бы поверить любой здравомыслящий человек. За триста верст от ближайшего человеческого жилья, там, где должны были царить лишь вой волка да шепот сосен, из-под белых шапок снега упрямо струился в ледяное небо дымок — не один, а множество, ровный, жилой, печной дым. Василий замер, и ружье чуть не выпало из окоченевших рук. Дым бы