Любовь Мочалина

Вязала из полушерсти в несколько сложений и в итоге толщина пряжи в 100г- 120 (130) м. Использовала пряжу разным метражом. Набрала на спицы № 4 мм. 80 петель на размер 35-36. Набрала на вспомогательную нить, так как мне нужны по краю открытые петли. Вязала все ряды лицевыми. Как обычно первую кромочную петлю снимала непровязывая, далее все лицевые и в конце кромочную провязывала изнаночной петлей. Так провязала платочной вязкой из пряжи белого цвета 12 рядов. Далее разделила на две части и отметила маркером. С каждой стороны маркера по 40 петель. Затем пересняла все петли до маркера (кроме двух перед маркером), на правую спицу не провязывая. Белую нить при этом мы не отрезаем, так как от нее в дальнейшем продолжим вязание.. В следующем ряду присоединила пряжу сиреневого цвета и провязала перед маркером две петли вместе, провязала следующую петлю лицевой и развернула вязание.. В следующем ряду первую петлю снимала как кромочную, следующую провязала лицевой, следующие две петли вместе

Люба никогда не думала, что будет вздрагивать от звука поворачивающегося ключа в замке. Ей, дочери простой учительницы, брак с Эдуардом Власовым, вице-губернатором области и владельцем половины городских заводов, казался сказкой. Принц на белом «Мерседесе», охапки роз, обещания вечной любви. Сказка закончилась через месяц после свадьбы. Начался бытовой ад в золотых декорациях. Эдуард оказался патологическим садистом. Нет, он не бил её кулаками — это оставляло следы, а репутация для него была всем. Он уничтожал её морально. Он запирал её в гардеробной на сутки за «неправильный» взгляд. Он мог выбросить её любимые книги, заявив, что «жена Власова должна думать о муже, а не о глупостях». Он превратил её в дорогую куклу, функцию, тень. — Ты никто, Люба, — любил повторять он, попивая коньяк стоимостью в её годовую зарплату до замужества. — Я тебя из грязи достал, я тебя и обратно втопчу. Попробуешь пикнуть — твою мать в психушку сдам, а тебя по кругу пущу. Люба терпела два года. Она угасала

Дорогие мои, давайте начистоту: сколько раз мы слышали истории о том, как после смерти знаменитости начинаются разборки за наследство, за право называться главным хранителем памяти, за архивы и фотографии? Обычно это выглядит как дешёвый сериал: алчные родственники, амбициозные вдовы, адвокаты, суды. Но когда речь заходит о таких фигурах, как Муслим Магомаев, хочется заткнуть уши и не слушать этот шум. Потому что голос Магомаева — это не просто музыка, это часть нашей общей ДНК. И кажется, что те, кто был рядом с ним, должны быть выше мелочных склок. Ан нет. Знакомая ситуация, правда? Как с той самой соседкой, у которой после смерти мужа дети от первого брака переругались с его второй женой так, что до сих пор не здороваются. И каждый тянет одеяло на себя: кто главный наследник, чья память правильнее, кто имеет право говорить от имени ушедшего. Вот и с легендарным певцом и его вдовой, оперной дивой Тамарой Синявской, вышла похожая история. Тридцать четыре года брака, совместная жизнь,