Светлана Семченко (Оленева)

«Вы сошли с ума! Ей всего тринадцать лет, мы не можем снимать, меня посадят!» — разочарованно воскликнул режиссер. Она была идеальной. Тонкий профиль, эти огромные раскосые глаза, наивность и одновременно так много женственности, именно то, что он так долго искал. Но тринадцатилетняя актриса не может играть любовные сцены, на роль Бэлы в киноленте «Герой нашего времени» Додо Чоговадзе не взяли, хотя режиссер и был в восторге от ее проб. Она вышла со студии Горького в слезах, мама утешала: «Ну что ты плачешь, подожди немножко, подрастешь, и будут другие роли». Додо кивала и благодарно смотрела на мать, всегда готовую поддержать. Она родилась в 1951 году в Тбилиси. Отец ее был агрономом, грузином, а мать — русской красавицей, похожей на Аву Гарднер. Им сложно было объясняться, Александр Чоговадзе плохо говорил по-русски, а Ираида Китаева ничего не понимала на грузинском. Но любовь сильнее преград. Додо родилась в большой любви. Тоненькая девочка пускалась в пляс при каждой возможности, и

"Аморально для всех": такой вердикт вынесла комиссия этики. Снимать фильм о двух мужчинах, переодетых в женщин, даже для Голливуда было слишком смело для пятидесятых годов. Но режиссер Билли Уайлдер настаивал: он снимет, как задумал, и никто его не остановит, даже Кодекс Хейса. Это было золотое время для Голливуда, когда киностудии заправляли всем. У них были свои павильоны, свои сценаристы, художники и, главное, свои звезды. Актеры, связанные контрактами с кинокомпаниями, обязаны были играть в том кино, какое им укажут, а режиссеры — снимать строго в соответствии с этическим Кодексом Хейса. Никакой ненормативной лексики («Унесенных ветром» чуть не сняли с проката из-за фразы «Честно говоря, моя дорогая, мне плевать»), ничего слишком откровенного — только намеки. Даже слишком глубокие декольте порицались. Нельзя было шутить на определенные темы, нельзя показывать на экране, как совершаются преступления, и так далее. Ничего, что могло бы «снизить моральные стандарты общества». Фильм «В

Сорок лет я зажигаю свет. Каждый вечер поднимаюсь по винтовой лестнице – сто сорок семь ступеней. Я считал их в первый год, когда ноги ещё не привыкли, когда колени гудели к полуночи. Теперь ноги сами знают каждый поворот, каждую выщербленную ступень, каждое место, где металл прогнулся под тысячами моих шагов. Проверяю механизм. Протираю линзу – она должна быть чистой, ни пылинки, ни капли соли. Запускаю генератор. Слушаю, как он набирает обороты – ровно, без перебоев. Потом выхожу на галерею, и луч прорезает темноту. Уходит в море. В море, где давно не ходят корабли. Бухту закрыли в восемьдесят шестом году. Официально – из-за обмеления фарватера. На самом деле просто не стало смысла: рыболовецкий колхоз развалился, порт в соседнем городе принял весь грузопоток. Маяк оставили как навигационный ориентир для редких прогулочных яхт. Потом и яхты перестали ходить. Меня тоже должны были убрать. Перевести куда-то, на действующий объект. Но я написал рапорт, потом ещё один. Объяснял, что маяк