Любовь Афанасьева(Плугатаренко)

Пожалуй, не было для беспризорных собак дачного посёлка большей радости, чем появление Мирона. По дороге, ведущей к единственному магазину, он шагал медленно, покачиваясь, закутанный в старые грязные одежды и заросший немытыми, давно нестрижеными волосами. Мирон шёл, шаркая, как старик, и что-то тихо бормоча во всклокоченную бороду. Редкие прохожие зажимали носы и обходили его стороной, зато собаки, учуяв разносящееся от Мирона знакомое амбре, спешили к нему со всех сторон. Они выбирались из-под старых прогнивших крылечек заброшенных домов, вылезали из нор, выкопанных в корнях деревьев, протискивались сквозь щели в заборе, отделяющем лесные заросли от посёлка. Старые, молодые, здоровые, хромые, с проплешинами на боках, собаки выстраивались за Мироном, позабыв на это время о взаимных распрях и лишь беззлобно щерясь на особо наглых и нетерпеливых. К магазину Мирон подходил в сопровождении десятка полутора собак, и все они чинно рассаживались вдоль облупленной стены, ожидая пока тот сдела

Пожалуй, не было для беспризорных собак дачного посёлка большей радости, чем появление Мирона. По дороге, ведущей к единственному магазину, он шагал медленно, покачиваясь, закутанный в старые грязные одежды и заросший немытыми, давно нестрижеными волосами. Мирон шёл, шаркая, как старик, и что-то тихо бормоча во всклокоченную бороду. Редкие прохожие зажимали носы и обходили его стороной, зато собаки, учуяв разносящееся от Мирона знакомое амбре, спешили к нему со всех сторон. Они выбирались из-под старых прогнивших крылечек заброшенных домов, вылезали из нор, выкопанных в корнях деревьев, протискивались сквозь щели в заборе, отделяющем лесные заросли от посёлка. Старые, молодые, здоровые, хромые, с проплешинами на боках, собаки выстраивались за Мироном, позабыв на это время о взаимных распрях и лишь беззлобно щерясь на особо наглых и нетерпеливых. К магазину Мирон подходил в сопровождении десятка полутора собак, и все они чинно рассаживались вдоль облупленной стены, ожидая пока тот сдела

- Ну, Петровна, не обижайся! Надоели мне твои хвосты, хуже горькой редьки! Придется тебе выбирать! Или они, или я! Нет нам места всем в поселке! Дородная Зинаида Петровна выплыла на крыльцо, глянула сверху вниз на щуплого мужичка, что прыгал у ее ступенек, размахивая палкой, и пробасила: - Точно не ты, Иваныч! Тоже мне! Выбор! Угомонись! Хвосты мои – не тебе чета! У них и ума, и сердца куда больше, чем у любого двуногого. Чего ты разошелся?! Что стряслось?! - Я к дочке на двор, а они там озоруют! Не угомонишь свою банду – я за себя не отвечаю! – Михаил Иванович хотел произнести все сказанное грозно, но голос предательски дал петуха, и Зинаида заколыхалась от смеха, глядя на его покрасневшее от натуги и злости лицо. - Ты бы, МихалИваныч, нервы бы прибрал. А то не ровен час, я решу, что ты обидеть меня хочешь. Густые, соболиные брови Зинаиды Петровны взметнулись удивленно, когда Михаил вдруг попятился от крылечка, отшвырнув сторонку палку: - Даже не думал, Зин! И в мыслях не было! Но с б

К зиме 1941–1942 годов в Ленинграде начался страшный голод. Дневная норма хлеба сократилась до 125 граммов для рабочих и 75 граммов для детей. Люди ели всё: касторку, столярный клей, землю с Охтинского химического комбината. Домашние животные стали последним ресурсом… Котлеты из Васьки Цитата из дневника блокадницы Лидии Осиповой: «Сегодня Мишка принёс кота. Говорит, нашёл мёртвым. Я знаю, что он его убил. Но молчу. Варим суп. Плачем, едим и плачем». «3 декабря 1941 года. Съели жареную кошку, - пишет в своём дневнике десятилетний мальчик Валера Сухов. – Очень вкусно». «Соседского кота мы съели всей коммунальной квартирой ещё в начале блокады», - вспоминает Зоя Корнильева. А вот ещё: «У нас был кот Васька. Любимец в семье. Зимой 41-го мама его унесла куда-то, сказала, что в приют, - мол, там его будут рыбкой кормить, а мы-то не можем… Вечером мама приготовила что-то наподобие котлет. Тогда я удивилась: откуда у нас мясо? Ничего не поняла… Только потом… Получается, что благодаря Ваське м