надежда куликова(пуженкова)

Я случайно услышала, как муж и свекровь обсуждают меня: «Она кухарка, пусть подаёт нам еду, а потом доедает!». Я вытерла слезы, достала из шкафа самую красивую посуду и положила на неё то, что они заслужили... В шесть утра прозвенел будильник. Я, Вика, тридцати лет от роду, кондитер по призванию и «дрессированная жена» по совместительству, сползла с кровати. За окном была декабрьская темень, в квартире тихо, только сопел мой муж Игорь. Сегодня было 31 декабря. День, который все нормальные люди ждут с радостью, а я с ужасом. Потому что сегодня к нам приезжала свекровь, Раиса Степановна. Женщина, которая считала, что сын – это божество, сошедшее с небес, а невестка, обслуживающий персонал, которому выпала великая честь стирать носки божества. Я пошла на кухню, там пахло заготовками: вчера я до ночи варила овощи, мариновала утку и пекла коржи для «Наполеона». Впереди был марафон: утка с яблоками (рецепт прабабушки). Заливное из языка (Игорь любил прозрачное, как слеза), три вида салатов,

Иллюстрация - Кто в здравом уме на кладбище будет ходить каждый день? Ты что, Сашка, обозналась, наверное. - Нет, Света, я точно уверена. Две недели назад я здесь была, бабу Нюру провожали в последний путь. Эту девочку сразу заметила, я детей всех знаю. Она подошла со всеми и потом в автобус с нами села. Никто и не спрашивал, чья, не до этого было. А вчера, когда я её увидела опять, поняла, что она не просто так к плачущим бабушкам прибилась и пошла за ними. Знала, что никто не будет выяснять, чья она, не до того. - Ой, Александра, ну и что. Жалко тарелки второго стало? Конфет этих дешёвых? Ты чего? - Тьфу на тебя. Разве в жалости дело? Выяснить нужно, чего ребёнок на таких мероприятиях делает. Это же психику сломать можно. - Тише, остальные услышат. Пойдём быстрее, ты блины взяла? А мешок со сладостями? Женщины чуть ускорились, подошли к кованым воротам и, пройдя их, направились к нужному им месту. Снег скрипел под сапогами совсем не жалостливо, а весело и протяжно, прямо как дядя А

Ночь на заимке — не молчание, а особая тишина, полная голосов. Дремлет тайга, лишь изредка встрепенётся птица во сне да подшепнёт что-то верхушкой кедра пробегающий над горами ветер. Агафья Карповна, как всегда, спала чутко. Слишком много лет провела она в этой избушке на берегу Ерината, в глуши хакасской тайги, чтобы не слышать, как дышит лес. Она помнила каждый скрип половиц, каждый шорох за стеной. И потому проснулась мгновенно, ещё до того, как её сознание успело понять причину. Но тело уже знало: что-то не так. Козы в хлеву не блеяли, собаки не лаяли — стояла та гнетущая, звенящая тишина, которая бывает лишь перед грозой или когда рядом ходит большая беда. Сердце восьмидесятилетней отшельницы заколотилось чаще, но руки, привыкшие к тяжёлому труду, оставались спокойны. Она прислушалась. Сначала был звук — тяжёлый, влажный, небрежный. Будто кто-то огромный и мохнатый протёрся шкурой о тёсаные брёвна сруба снаружи. Потом послышалось сопение, громкое, как работают кузнечные меха.