Наталья Нейкирхер (Бобина)

Осенний дождь тихо стучал по стеклу, оставляя на нем прозрачные извилистые дорожки. За окном ветер срывал последние золотые листья с берез, и они медленно кружились в воздухе, прежде чем опуститься на мокрый асфальт. В детском отделении городской больницы было тихо — наступил тот особенный час после обеда, когда самые маленькие подопечные погружались в дневной сон. Анна поправила белоснежный халат и тихонько приоткрыла дверь палаты. Ей было тридцать пять лет, из которых последние десять она посвятила уходу за малышами, оставшимися без попечения родителей. Ее жизнь текла размеренно и просто: утренний чай, дорога в больницу, бесконечные пеленки, кормления, тихие колыбельные и возвращение в пустую, до блеска убранную квартиру, где ее никто не ждал. У Анны было большое, любящее сердце, но так уж вышло, что всю свою нерастраченную нежность она отдавала чужим малышам. В палате царил полумрак. Вдоль стен стояли одинаковые светлые кроватки. Почти все дети мирно сопели, раскинув ручки, но в сам

— Мам, а мы купим сегодня тот огромный киндер, ну, с бегемотиком? — спросила Машка, небрежно размахивая бутербродом с малиновым джемом. Я замерла. Расческа в моих руках, запутавшаяся в золотистых детских локонах, на мгновение стала тяжелой, как кувалда. Сердце пропустило удар, совершило кульбит и гулко ухнуло куда-то в район желудка. Два года. Семьсот тридцать дней я была «тетей Аней», «папиной подругой» и «той женщиной, которая вкусно жарит сырники». И вот сейчас это слово из четырех букв вылетело из ее рта так естественно, будто оно всегда там жило, дожидаясь своего часа. — Если кашу доешь без капризов и в садике на тихом часу спать будешь, то купим, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул от подступающих слез. — Ура! Мам, ты самая лучшая! — Машка развернулась и обняла меня за талии, пачкая мою рабочую блузку липким джемом. — Иди умывайся, егоза, — засмеялась я, легонько подтолкнув её к ванной. Я смотрела ей вслед и чувствовала себя победителем лотереи с джекпотом в миллиард д

Аркадий Викторович Громов привык измерять жизнь цифрами. Количество нулей на счету, лошадиные силы под капотом, этажи в его новом бизнес-центре. В свои тридцать восемь он был тем, кого называют «хозяином жизни». Холодный взгляд, безупречный костюм-тройка и сердце, которое, казалось, превратилось в надежный сейф после того, как пять лет назад его предала единственная женщина, которой он открылся. — Аркаша, ты снова за свое? — Василиса Николаевна, маленькая женщина с натруженными руками, неодобрительно смотрела, как сын нервно проверяет часы. — Всех денег не заработаешь. Поезжай поездом. Самолеты — это суета, а в поезде душа отдыхает. И вот, возьми... Она протянула ему пухлый сверток, завернутый в несколько слоев газеты и кухонное полотенце. Запахло домом: жареным луком, дрожжевым тестом и любовью. — Мам, ну какие пирожки? У меня бизнес-класс, там кормят... — Ешь домашнее, — отрезала мать. — Оно от беды бережет. Аркадий лишь вздохнул. Он и не подозревал, что этот «тормозок» станет самым

— Твоя мать опять заявилась! — Алиса встретила мужа в прихожей, даже не дав ему снять ботинки. Она стояла, скрестив руки на груди, и прожигала его взглядом. — Сковородку ей мою подавай! Чугунную, понимаешь! У нее, видите ли, пересохла. Егор устало потер переносицу. Рабочий день выдался тяжелым, а дома его ждал привычный трибунал. — И ты отдала? — А то! — фыркнула Алиса. — Она же не за сковородкой приходит, а мозг мне выносить! Я же вижу — ей лишь бы нос сунуть. Она развернулась и ушла в комнату, где в кроватке посапывал их полуторагодовалый Темка. Егор поплелся за ней, стараясь ступать тихо. — Уснул? — шепотом спросил он, заглядывая в комнату. — Спит, — Алиса вышла и прикрыла дверь. — Нагулялся. Мы с ним столько всего сегодня делали! И горку строили, и в песочнице возились. Я так устала, но это приятная усталость. А твоя мать… — голос ее тут же стал колючим, как еж. — Тему обеденный сон поломала! Притащила шоколад, начала его тормошить, играть в «козу». Он перевозбудился и не спа