Наталия Аджигитова(Князькова)

Каждый вечер в восемнадцать ноль-ноль я замирала. В это время в замочной скважине начинал поворачиваться ключ. Один оборот. Второй. Щелчок. Если дверь открывалась резко, с ударом о тумбочку — значит, Виктор не в духе. Если тихо — значит, есть шанс прожить вечер без нотаций. Я научилась определять настроение мужа по звуку шагов в подъезде, по тому, как он дышит, снимая ботинки. Собаки Павлова, наверное, меньше реагировали на лампочку, чем я — на звук открывающегося замка. Сегодня дверь распахнулась так, что с вешалки упал мой шарф. — Ленка! Ты дома? Чего свет не горит? Экономишь, что ли, как крот? Я поспешно включила бра в коридоре, поправляя домашнее платье. Оно стало мне тесновато в талии, хотя срок был всего шестнадцать недель. Живот предательски выпирал, и я маскировала его объемными кардиганами, ссылаясь на то, что мерзну. — Привет, Вить. Ужин на плите. Котлеты, как ты любишь, — я старалась говорить ровно, гася в себе дрожь. Виктор вошел на кухню, не разуваясь. Он всегда так делал,

Ключи лежали не там. Он стоял в прихожей, держал в руке пакет с хлебом и молоком и смотрел на полку под зеркалом, где ключи всегда лежали рядом с расчёской. Полка была пустая. Он аккуратно поставил пакет на табурет, снял кепку, повесил её на крючок и ещё раз проверил карманы куртки. В левом кармане нашёлся чек из аптеки, в правом — мелочь и сложенная пополам бумажка с номером домофона. Ключей не было. Он вспомнил, как закрывал дверь, как щёлкнул замок, как провернул ключ два раза. Значит, ключи должны быть в руке. Но рука уже держала пакет. Он поморщился и, чтобы не поддаваться панике, пошёл по квартире, как по маршруту: кухня, комната, ванная. В кухне на столе лежали очки, рядом — газета. В комнате на подлокотнике кресла — пульт. В ванной на стиральной машине — мыло и губка. Ничего. Только когда он вернулся в прихожую, ключи нашлись. Они висели на внутренней стороне двери, на цепочке, которую он сам когда-то прикрутил, чтобы «не терять». Он посмотрел на них с раздражением, будто это о

Она заметила его впервые в октябре, когда дожди зарядили на неделю и ветер срывал последние листья с тополей. Он сидел на лавочке у остановки «Пятый микрорайон» — старый, неопрятный, в серой вязаной шапке, надвинутой на самые глаза. Рядом стояли два целлофановых пакета с каким-то тряпьём. Люди проходили мимо, кто-то отворачивался, кто-то делал вид, что не замечает. Валентина Петровна тоже прошла бы. Она вообще старалась не смотреть на без..дмных — жалость разъедает душу, а помочь всё равно не сможешь, у самой пенсия — слёзы. Но в этот день что-то её дёрнуло. Он сидел не как обычно — не протягивал руку, не клянчил, не бубнил под нос. Он просто сидел и смотрел прямо перед собой. И по лицу у него текла вода. То ли дождь, то ли слеза. Она остановилась. — Мужчина, вам плохо? Он медленно повернул голову. Глаза были мутными, старческими, но не пьяными. — Нормально, — сказал он хрипло. — Спасибо. Голос у него оказался неожиданно чистым. Не тот сиплый, прокур..нный говор, к которому о