Владимир Берещенко

Девяносто два дня. Именно столько я прожил в одной квартире с сыном и не видел, как он тонет. Каждое утро я смотрел, как он натягивает ботинки в прихожей, вешает рюкзак на одно плечо, желает мне хорошего дня, пряча глаза. Каждый вечер видел его уставшим, склонившимся над тетрадями, жующим ужин без аппетита. Я целовал его на ночь и слышал сонное «спокойной ночи, пап». И не замечал ничего. Совсем. Потому что был занят. Своей работой. Своими мыслями. Своим бесконечным искуплением перед человеком, которого двадцать два года как нет на свете. Мишка менялся постепенно. Так незаметно, что я списывал всё на возраст. «Ему девять. Скоро десять. Подростковый период. Он растет, становится замкнутым. Это нормально. Дети отдаляются от родителей. Я же читал об этом, мужики на стройке говорили». Я убеждал себя: не надо лезть в душу, не надо давить. Сам расскажет, если случится что-то серьезное. Он не рассказал. Первое, что я заметил по-настоящему, — еда. Вернее, то, как он перестал есть. Раньше Мишка

Тайга часто требует смирения, тяжелого шага и умения слушать то, что не произносится вслух. Глеб знал это лучше многих. В свои сорок семь лет он выглядел старше: серебро в жесткой бороде, глубокие борозды у глаз, привыкших щуриться от слепящего снега и пронизывающего ветра. Он жил на дальнем кордоне заповедника уже три года. Три года абсолютного, звенящего одиночества, которое он выстроил вокруг себя, словно крепостную стену. Когда-то его руки, сейчас грубые и обветренные, с мозолями от топора и ружья, были самыми дорогими руками в областной клинике. О нем говорили шепотом, с придыханием: «тот самый хирург», «золотые пальцы», «человек, который шьет сосуды, как бог». Он спасал жизни, вытаскивал людей с того света, собирал по частям. Но однажды он не смог собрать свою собственную жизнь. Предательство жены — банальное, пошлое, случившееся в тот момент, когда он был наиболее уязвим, — сломало в нем что-то важное. Не веру в людей, нет. Это было бы слишком просто. Оно сломало в нем желание