Ольга Харина

— Слышь, Митрич, а ведь дымом тянет. Недобрым дымом, торфяным. — Типун тебе на язык, Степаныч. Это у Петровых баня топится по-черному, вот и несет. — Да какая баня в такую жару? Земля, глянь, потрескалась, палец просунуть можно. Искра одна — и полыхнем мы все, как свечки в церкви. — Не каркай. И так тошно. Лучше скажи, видел вчера Ульянку? Опять с мешком в лес почесала. — Видел... Страшная она, Митрич. Глаз этот её... будто в душу смотрит и все грехи видит. Петр Иванович сказывал, ведьма она. Говорит, извести её надо, пока беды не накликала. — Петр твой сам беду накликает своей жадностью. Ему бы земли побольше хапнуть, а Ульяна ему поперек горла кость. Смотри, Степаныч, не рой яму другому. Тайга — она ведь всё слышит. Деревня Суходол словно застыла во времени, запутавшись в липкой паутине десятилетий. Она притулилась на самом краю цивилизации, там, где заканчивались разбитые, изъеденные колеями лесовозов грунтовые дороги и начиналось бескрайнее, волнующееся под ветром зеленое море —

Дома в небольшой деревне были сплошь коренастые и трёхоконные. Срубы за десятилетия, хоть и обработанные разными составами от насекомых и старости, потемнели и, кажется, окаменели. Один лишь выделялся, светлый, в два окна, узкий и обшитый доской внахлест. Он сохранил вычурные резные ставни. Но более внимательный взгляд обязательно бы подметил покосившиеся оконные проемы, сгнившее бревно по левой стороне, прохудившийся и поросший мхом шифер и беззубый частокол вокруг огорода. Сруб дома притащили в годы войны из дальней деревни. Да так новым хозяевам по нраву высота его на волокушах пришлась, что добавили снизу еще три венца. Годы шли и из терема, как его за высоту кликали, разлетелись дети, кто куда. Помер хозяин, и осталась баба Женя одна. Конечно же такую приставку к своему имени она получила нескоро. Бодро держалась на похоронах мужа и почти не плакала. Вела хозяйство в две коровы и по мелочи еще живности. Колола дрова, ходила по грибы и ягоды, на жизнь не жалилась даже после рюмки д