Галина Геннадьевна

Зима в тот год выдалась не просто холодная — она была лютая, беспощадная, словно сама природа решила проверить все живое на прочность. Морозы стояли такие трескучие, что, казалось, сам воздух застыл и звенел натянутой до предела струной. Птицы, случалось, падали на лету каменными комками, большая северная река, вечная кормилица и суровая хозяйка этих мест, спала глубоким, тяжелым сном под толстым, панцирем льда. Сверху ее укрывали гигантские сугробы, наметанные ветрами, превращая русло в бесконечную белую пустыню. Но сон этот был обманчив. Где-то там, в черной глубине, под многотонной толщей белого безмолвия, продолжалась жизнь. Она была невидима глазу, скрыта от праздного наблюдателя, но ощутима сердцем того, кто прожил здесь век и знал каждый изгиб берега, каждый перекат. Деду Игнату в минувшем ноябре исполнилось шестьдесят пять. Возраст для здешних мест солидный, но не предельный. Сам он был похож на старую, мореную корягу, выброшенную весенним паводком на каменистый берег: жилисты

Зима в том году обрушилась на Тихую Падь с яростью, какой старожилы не припоминали уже лет тридцать. Небо, казалось, упало на землю тяжелым свинцовым одеялом, и снег валил неделями, не переставая ни на час. Тайга, окружавшая одинокую заимку, стояла словно в оцепенении, укутанная в тяжелые, искрящиеся шубы, под весом которых стонали вековые кедры. Для Анны Михайловны, прожившей здесь шестьдесят пять лет, этот лес был чем-то большим, чем просто география. Это был её храм, её убежище и её память. Стены старого дома, сложенного еще дедом из лиственницы, впитали в себя запахи хлеба, оружейного масла и сушеных трав. Анна, бывший егерь, знала здесь каждую тропку, каждый овраг. Даже выйдя на пенсию, она не сдала пост, оставшись самопровозглашенной хранительницей этих мест. Одиночество давно стало её привычным соседом. Муж, Григорий, её Гриша, ушел из жизни десять лет назад. Та авария на лесной дороге до сих пор стояла перед глазами: перевернувшийся на скользком склоне трактор, неестественная