Надежда Ратуева ( Савушкина )

Поезд ушел, оставив после себя лишь запах угольной гари и тающий в морозном воздухе гудок. Дмитрий стоял на перроне, который больше напоминал сугроб, присыпанный пеплом, и смотрел вслед удаляющимся огням. Вокруг была только тайга. Она подступала к самой железной дороге высокими, мохнатыми стенами, черными на фоне синеющего вечернего неба. Тишина здесь была не просто отсутствием звука, она была плотной, осязаемой, звенящей в ушах, привыкших к бесконечному гулу большого города. Дмитрию было сорок пять, но в этот момент он чувствовал себя глубоким стариком. В руках у него была лишь одна дорожная сумка, в которой позвякивало то, что он считал своим единственным лекарством на ближайшее время, а в кармане лежал ключ от дома, который он купил, даже не глядя на фотографии. Ему было все равно. Главное, что здесь, в этой глуши, где на сотни верст ни души, никто не спросит его, почему у него дрожат руки. Никто не назовет его по имени-отчеству, напоминая о том, кем он был — блестящим детским х

Нина Петровна открыла глаза и сразу зажмурилась от яркого света. Голова гудела, во рту пересохло, а в венах что-то тянуло и жгло. Она попыталась пошевелиться, но тело не слушалось. — Тихо, тихо, бабуль! — услышала она мягкий голос. — Лежите спокойно. Вы в больнице. Медсестра, совсем молоденькая, склонилась над ней. Нина Петровна с трудом сглотнула. Память медленно возвращалась. Кухня. Боль в груди. Темнота. — Сколько я здесь? — прохрипела старушка. — Вторые сутки. Инфаркт у вас был. Серьёзный. Хорошо, что соседка вовремя заметила и скорую вызвала. Нина Петровна прикрыла глаза. Соседка Валя. Добрая душа. Приходила соль одолжить и застала её на полу. — Родственников ваших уведомили. Сын скоро приедет, — продолжала медсестра, проверяя капельницу. При слове «сын» старушка резко повернула голову. Боль пронзила грудь, но она не обратила внимания. — Нет! — выдохнула она. — Не надо! — Что вы, бабуль? Конечно, надо! Он же переживает. — Скажи ему... — Нина Петровна судорожно вцепилась в руку м