Ирина Живалевская ( Мишина )

Галина вошла в кабинет с карточкой в руках, ещё не успев снять перчатки. Молодой врач поднял глаза от компьютера, побледнел и сказал одно слово: – Мама? Воздух в кабинете был сухой, пах антисептиком и тем самым больничным кофе, который всегда почему-то пахнет сильнее, чем сам диагноз. Под потолком тонко гудела лампа. На стуле у стены шуршала одноразовая простыня, и от этого тихого шороха слово, которое сорвалось у врача, прозвучало ещё страшнее. Галина медленно села. – Простите? Он уже опустил взгляд. Пальцы, широкие, с выпирающими суставами, легли на стол так ровно, будто он сейчас собирался мерить ей давление, а не вытаскивать из чужого прошлого живого человека. – Извините. Я оговорился. Тон у него был негромкий, почти бесцветный. Но в этом бесцветном тоне было что-то слишком собранное. Не неловкость. Не случайность. – Бывает, – сказала Галина и не узнала своего голоса. За окном, на поликлиническом дворе, скребла метла. Кто-то громко кашлянул в коридоре. В такие минуты человек обычно

Автобус дёрнулся и встал. Я прижала сумку к коленям и привстала – за лобовым стеклом тянулась серая полоса трассы, октябрьский туман стирал деревья по обочинам, а впереди, метрах в сорока, стояла «Газель» с распахнутой дверцей, носом в кювете. – Авария, – буркнул водитель в микрофон. – Стоим. Пассажиры зашевелились. Женщина напротив вытянула шею, а парень в наушниках даже не поднял голову. Я уже расстёгивала сумку, уже нащупывала внутри сложенный вчетверо платок – хлопковый, мягкий, с вишнёвым узором по краю. Мать подарила когда-то, и я таскала его годами. Привычка тридцати одного года на скорой помощи: всегда носить при себе кусок чистой ткани. На пенсию я ушла два года назад, но руки действовали раньше головы. – Куда вы, женщина? – крикнул водитель автобуса. – Фельдшер, – ответила я. И вышла. Воздух ударил по лицу – сырой, с привкусом дизеля и мокрой земли. Трасса пустая, ни одной встречной машины. Я перешла дорогу и увидела: «Газель» съехала с полотна, правая фара разбита, колесо вы