Роза Сафиуллина (Гизатулина)

Зал ресторана «Версаль» утопал в аромате тяжелых лилий и дорогого парфюма. Золотые скатерти, вышколенные официанты и нарядные гости — всё указывало на триумф долголетия и семейного счастья. На почетном месте, во главе стола, восседали виновники торжества: Степан Аркадьевич и Анна Павловна. Пятьдесят лет. Пятьдесят кругов вокруг солнца, прожитых рука об руку. Степан Аркадьевич, в идеально отутюженном костюме, выглядел как сошедший с плаката идеальный патриарх. Его седина была величественной, а взгляд — по-прежнему колючим и властным. Рядом с ним Анна Павловна казалась почти прозрачной. Маленькая, тихая, в скромном жемчужном ожерелье, она весь вечер лишь кротко улыбалась и подкладывала мужу лучшие кусочки осетрины. — Мама, папа, вы для нас пример! — провозгласил их старший сын, успешный хирург. — Полвека верности. В наше время это звучит как легенда. Гости зааплодировали. Степан самодовольно кивнул, пригубив коньяк. Хмель уже начал приятно туманить рассудок, пробуждая в нем ту самую спес

— Лен, мы тут посоветовались и думаем, что тебе нужно уволиться с работы и посвятить себя уходу за мамой. Эти слова повисли в душном воздухе родительской кухни, словно топор палача. Сергей, старший брат, произнес их буднично, помешивая ложечкой остывший чай. Он даже не смотрел на сестру, его внимание было приковано к экрану смартфона, где, вероятно, решались судьбы его «очень важного» бизнеса. Виктор, средний брат, сидел напротив и нервно крошил печенье на клеенчатую скатерть. Он, в отличие от Сергея, глаз не прятал, но в его взгляде читалась какая-то жалкая, просительная наглость. Елена замерла с чашкой у рта. Кофе, который она сварила пять минут назад, вдруг показался ей невыносимо горьким. Она медленно поставила чашку на блюдце. Звон фарфора в тишине прозвучал как выстрел. — Простите, я, кажется, ослышалась? — тихо спросила она, переводя взгляд с одного брата на другого. — Вы хотите, чтобы я сделала что? — Уволилась, Лен, — повторил Сергей, наконец отложив телефон. Он откинулся на с

Фарфор звякнул о стекло так резко, что мой муж, Сергей, вздрогнул. Я же даже не моргнула. За десять лет брака я выработала иммунитет к звукам недовольства, которые издавала Галина Петровна. В этот раз ей не угодил салат. Слишком много рукколы, видите ли. «Трава для коз», как она выразилась, отодвигая тарелку с таким видом, будто там лежали радиоактивные отходы. Мы сидели в нашей новой столовой. Панорамные окна выходили на огни вечерней Москвы, на столе стояло вино, которое стоило больше, чем вся пенсия моей свекрови за полгода. Но для Галины Петровны это ничего не значило. Или, точнее, значило слишком много, и именно это её бесило. — Леночка, — начала она, промокая губы салфеткой. Тон был елейным, но я знала: за этим елеем скрывается яд. — Я тут видела у Людочки, ну, соседки моей с третьего этажа, фотографии. Дочка отправила её на Мальдивы. Я сделала глоток воды. — Рада за Людмилу Ивановну. — Песок белый, как мука. Вода голубая-голубая... — Галина Петровна мечтательно закатила глаза, а