Михаил Железняк

Почему церковь запрещала песни о Ладе? — когда женская сила пугала больше меча Если открыть старые церковные поучения, запреты и обличительные тексты, можно заметить странную закономерность. Там почти нет интереса к «страшным богам». Нет истерики вокруг грома, войны, оружия. Зато с удивительным упорством преследуются песни о Ладе. Женские хороводы. Весенние напевы. Осенние причитания. Слова о любви, согласии, браке, плодородии. Почему? Почему именно Лада вызывала такую тревогу у церковных властей? Почему её имя старались выжечь не огнём, а стыдом и запретом? И почему эти песни выживали даже там, где исчезли открытые языческие культы? Ответ неприятен для многих. Потому что Лада — это не «милая богиня любви». Это альтернатива власти, гораздо более глубокая и опасная, чем любой воинский культ. Современное представление о Ладе намеренно смягчено. Её делают почти декоративной: любовь, семья, уют. Удобный образ. Безобидный. Но в традиции Лада — это лад, то есть порядок, согласованность, сона

Когда мы открываем Махабхарату, то привыкли думать, что перед нами грандиозный индийский эпос — битвы на равнинах Курукшетры, колесницы, дхарма, Кришна и Пандавы. Всё это происходит где-то в Северной Индии, в глубокой древности, на санскрите. Так нас учили в школе, так пишут в большинстве книг. Но если внимательно читать текст, не через призму привычных географических карт, а просто следуя за названиями рек, лесов, гор и направлением паломничеств — картина начинает складываться совсем другая. Группа советских и российских исследователей — лингвистов, историков, этнографов — уже с 1980-х годов занимается именно этим: сопоставлением топонимов Махабхараты с реальной географией. Самый известный и последовательный труд в этом направлении принадлежит Светлане Васильевне Жарниковой — кандидату исторических наук, которая посвятила десятилетия доказательству одной простой, но революционной мысли: значительная часть описанных в эпосе мест и маршрутов лежит не в Индии, а на территории Восточной Е

Этот вопрос стараются не задавать вслух. Его считают провокацией, дерзостью, иногда — кощунством. Но он всё равно возникает. В разговорах. В комментариях. В голове человека, который одновременно носит крест и тянется к древним символам силы. Что сильнее — крест или оберег Перуна? И самое неприятное здесь не в выборе стороны. А в том, что сам вопрос рушит привычную картину мира, где всё аккуратно разложено по полкам: «это наше», «это чужое», «это правильно», «это опасно». Но жизнь, как обычно, сложнее. Если бы крест и оберег Перуна относились к разным мирам, вопроса бы не было. Но они слишком часто встречаются в одном и том же пространстве — в одной культуре, в одной истории, иногда даже на одной шее. Человек может креститься в детстве, ходить в храм, а потом — в зрелом возрасте — вдруг почувствовать, что ему не хватает чего-то жёсткого, прямого, защитного. Не утешения, а опоры. Не прощения, а силы. И вот тут появляется Перун. Начнём с неприятной правды. Крест — это не оберег в языческо