Валентина Бобровская (Ивлева)

Зима выдалась злая. Крещенские морозы сковали землю так, что даже колодезный журавль скрипел поутру жалобно, будто живой. Агафья стояла у околицы. Спасовка — дальний край деревни, откуда видна лишь замёрзшая река да чёрная щетина леса. В руках — узелок. В узелке — сын. Из церкви доносилось пение. Праздник. Вода освящённая, народ в чистых рубахах. Ей туда — нельзя. Поп велел не пускать, покуда не покается и не назовёт имя. А ей каяться не в чем. Разве что в том, что поверила. Старуха Анисья, шаркая валенками, подошла сзади. — Подай младенца, — сказала не спросясь. Агафья вздрогнула, прижала узел крепче. — Окстись. Не съем. Его покрестить надо. Душа-то не пёс, без имени не проживёт. А тебя… — Старуха махнула рукой. — Тебя нет. «Её — нет. А младенца — оставь». Деревня приговор вынесла. Тихо, без крика, без суда. Просто перестала видеть. Страх пришёл не тогда, когда её прогнали. А когда поняла: сына — оставят. За год до беды Агафья была невидимкой. Не от стыда — от нрава. В девках ходила д