Елена Воронкина(Деревянкина)

В палате напротив лежал чужой ребёнок. Я заметила его на второй день, когда шла мимо с пакетом апельсинов для отца. Дверь была приоткрыта. Щель в ладонь, не больше. Но достаточно, чтобы увидеть: маленькая фигурка под казённым одеялом, серые глаза, направленные в потолок. Без книжки, без телефона, без игрушки. Просто лежит и смотрит. Я прошла мимо. У меня хватало своих забот. Отец лежал в соседней палате с инсультом. Правая сторона не слушалась, говорить было тяжело. Я приходила каждый день после работы, сидела до вечера, кормила с ложки, читала вслух газеты. Врачи говорили: если повезёт, встанет через полгода. Если нет — так и останется лежачим. Я не жаловалась. Отец вырастил меня одну, без матери. Теперь моя очередь. На третий день я снова проходила мимо. Ребёнок не шелохнулся. Те же серые глаза, тот же пустой взгляд. Я остановилась, заглянула в палату. Кроме него, там никого не было. Три койки пустовали. Только он — один. — Тебя как зовут? — спросила я. Он посмотрел на меня, но не от

Парень сидел на лавке у второго выхода – там, где ветер с реки бьёт прямо в лицо. Я заметила его ещё утром, когда шла на склад. Скрюченная фигура в тонкой толстовке, колени к груди. А теперь, в шесть вечера, он сидел точно так же, только ветер стал злее. Октябрь в нашем городе – штука подлая. Днём солнце греет плечи, а к вечеру пробирает до рёбер, особенно если сидишь без движения. Я это знала по тридцати годам работы на складском комплексе при железнодорожной станции. Товаровед – должность не парадная. Целый день на ногах между контейнерами, накладные, палеты с товаром, и к шести вечера суставы в пальцах гудели так, что хотелось засунуть руки в горячую воду и не вынимать до утра. Но в шкафчике всегда нашлось бы чем согреться. Запасная куртка, перчатки, термос с утренним чаем. Я вообще любила порядок – каждая вещь знает свой угол, каждая бумага в нужной папке. Парню было лет двадцать, может, чуть больше. Волосы слиплись от грязи, а кроссовки расклеились по шву – белая полоска подошвы т