Нина Ковжун

Иногда я думаю, что самая тяжелая старость — не та, где нет здоровья, а та, где нет прощения. Я часто захожу к своей соседке Галине Викторовне. Мы живем на одном этаже уже больше двадцати лет. Когда-то она была бойкой женщиной, директором небольшого магазина, любила шумные застолья и гостей. Сейчас её квартира пахнет лекарствами, валерьянкой и старым табаком. После двух инсультов она говорит неуверенно, как будто ищет слова в памяти, где всё перемешалось — годы, лица, отношения. В тот вечер я услышал голоса ещё в подъезде. Дверь в её квартиру была приоткрыта. – Не нужно мне твое наследство, и ты вместе с ним не нужна, – сказала молодая девушка, чётко и холодно. И только потом добавила тихо, – Мама. Я застыл. Вероника — её дочь. Не виделись они лет восемь. Галина когда-то выгнала её из дома. Тогда Вероника только заканчивала институт, просила мать не пить больше, но та будто сошла с ума. – Нашлась воспитательница! – крикнула тогда Галина, хлопнула дверью и выставила дочь на лестничн

– Опять котлеты пересолены? Я же просил, Лена, ну сколько можно тебе объяснять, что я берегу почки! Если ты не способна запомнить элементарные вещи, то зачем мне такая жена? Давай разводиться, и дело с концом! – мужчина с грохотом бросил вилку на стол, отчего та подпрыгнула и со звоном упала на пол. Елена вздрогнула, но не обернулась от раковины, где мыла посуду. Её спина привычно напряглась, ожидая продолжения тирады. За двадцать пять лет брака она выучила этот сценарий наизусть. Сначала будет критика еды, потом – её внешности, затем – умственных способностей, а финальным аккордом обязательно прозвучит то самое слово: «Развод». Олег, её муж, использовал это слово как хлыст. Как универсальную пугалку, которая должна была мгновенно привести жену в чувство, заставить её извиняться, суетиться и заглядывать ему в глаза. И, надо признать, долгие годы это работало безотказно. Лена действительно пугалась. Ей казалось, что остаться одной в сорок, а потом и в пятьдесят лет – это катастрофа, кон

Кухня Галины Ивановны всегда пахла одинаково: свежей выпечкой, ванилью и легким налетом многолетнего спокойствия. В свои пятьдесят пять Галина выглядела так, как выглядят женщины, которые давно смирились с ролью «бабушки на подхвате». Аккуратное каре с легкой сединой, мягкие трикотажные кофты и взгляд, в котором читалось бесконечное терпение. Последние десять лет, после смерти мужа, её жизнь напоминала хорошо отлаженный механизм. Понедельник и среда — забрать из садика младшего внука, Тёмочку. Вторник и четверг — помочь дочери Лене с глажкой и заготовками. Пятница — визит к сыну Максиму, чтобы приготовить «нормальной еды» на выходные. Суббота и воскресенье — генеральная уборка в своей двухкомнатной квартире в центре города, которую дети уже давно, в своих разговорах, разделили пополам. Но в этот вечер привычный ритм был нарушен. Галина пригласила детей «на серьезный разговор». — Мам, давай быстрее, у Тёмы завтра секция, мне еще форму стирать, — Лена, вечно взвинченная и недовольная, пр

Людмила Ивановна стояла в тёмном коридорчике кухни, рука замерла на выключателе. В прихожей невестка говорила по телефону — и каждое слово било под дых. — Надоела она мне смертельно. Этот её запах корвалола, эти вздохи картинные... Но что делать? Нянька-то бесплатная. Ей было шестьдесят три. Четыре года назад она, как говорится, вышла на заслуженный отдых. Работала бухгалтером на заводе, цифры любила, порядок уважала. Думала: вот выйду на пенсию, буду гулять в парке, читать, может, даже в санаторий съезжу, в Кисловодск, о котором мечтала лет десять. Не съездила. — Мам, ну ты же всё равно дома, — сказал тогда Паша, её сын. — У нас ипотека, сама знаешь, Светин декрет заканчивается, ей на работу надо. В садик очередь, да и болеют там дети постоянно. А тут ты — родная бабушка. И Людмила согласилась. Ну а как? Родная кровь. Внуки — двойняшки, Артём и Полина. Тогда им было по три года. Сейчас уже семь. Утро Людмилы начиналось не с кофе и не с неспешного завтрака под телевизор. Оно начиналось