Нина Ковжун

Я подаю на развод, — сквозь зубы прошипел Павел, глядя на меня так, будто я была не женщиной, с которой прожил четырнадцать лет, а нашкодившей кошкой, ободравшей его любимый диван. Я замерла у плиты. Ложка, которой я мешала борщ, глухо стукнулась о край кастрюли. В груди что-то оборвалось, но, странное дело, мне не хотелось плакать. Наверное, все слёзы по этому браку вышли год назад, когда я нашла в его кармане чек из гостиницы. Я тогда промолчала, проглотила, как всегда. И теперь он смотрел на меня с таким презрением, словно это я была виновата во всём. Паш, давай не при детях, — тихо попросила я, кивнув на закрытую дверь комнаты, где наш восьмилетний Серёжка делал уроки. А что мне дети? — повысил он голос, раздуваясь от праведного гнева. — Я тут пашу как лошадь с утра до ночи, а дома вечно бардак! Ты посмотри на себя! Опять в этом старом халате, с этой вечной мигренью! Матери вчера звонил, она сказала: настоящая женщина должна мужа встречать при полном параде, а не с опухшими гл

— Ты — пустое место, невзрачная простушка. Чтобы завтра же духу твоего здесь не было! Слова хлестали наотмашь, как пощечины. Вадим стоял посреди их роскошной, залитой холодным светом гостиной, небрежно засунув руки в карманы идеально сшитых брюк. На его губах играла презрительная ухмылка — та самая, которую он обычно приберегал для нерадивых подчиненных. Только теперь эта ухмылка предназначалась ей. Жене, с которой он прожил восемь лет. Алина сидела на краю дивана, судорожно сжимая в руках остывшую чашку с ромашковым чаем. Она казалась себе крошечной, бесцветной молью на фоне этого сверкающего великолепия, которое сама же и создавала долгие годы. — Вадим, но… как же так? — ее голос дрожал, отказываясь слушаться. — Мы же планировали отпуск… Мы планировали ребенка… — Ребенка? От тебя? — он рассмеялся, и этот смех был страшнее крика. — Алина, посмотри на себя в зеркало. Ты же серая мышь. Бесформенные свитеры, пучок на голове, в глазах — вечная тоска по непрочитанным книгам. Рядом со мной

Шесть дней я говорила себе: не стоит. Зачем позориться, зачем тащиться в суд, зачем ворошить то, что уже решено за меня. На седьмой я открыла последнее письмо – и поняла, что Саша знал. Он всегда знал, что я дойду. *** Семь дней до суда. Воскресенье. Коробку принесла Тамара Ильинична, Сашина соседка по площадке. Позвонила утром, голос запыхавшийся, будто бежала по лестнице. – Нинка, слушай. Оксана вынесла на площадку два мешка и картонную коробку. Мешки дворник забрал, а коробку я перехватила. Тяжёлая, еле дотащила до себя. Там его вещи – книги, пиджак, всякое. Отправила тебе транспортной, заберёшь на складе в Рязани. – Зачем она выбросила? – спросила я. – А ты Оксану не знаешь? – Тамара хмыкнула. – Она на второй день после похорон его полку в коридоре разобрала. Ботинки, куртку, шапку зимнюю – всё в мешок. Я говорю: Оксана, рано, людям потом жалко бывает. А она: мне не бывает. Я забрала коробку в тот же день. Склад был на окраине, за промзоной. Маршрутка довезла до поворота, дальше пе