Анастасия Почтарева

Есть у ветеринаров одна странная профессиональная болезнь: мы быстро привыкаем к чужой боли, но долго не можем привыкнуть к чужой подлости. С болью всё понятно. Боль — честная. Она не притворяется. Она не делает вид, что «просто так вышло». Она либо есть, либо нет. И ты либо помогаешь, либо нет. А подлость… подлость всегда старается выглядеть прилично. Она носит халат. Она ставит печати. Она улыбается клиенту и называет его «дорогая моя», а потом, за закрытой дверью, превращает человека в анекдот. И вот эта двойная жизнь — самое мерзкое, что я в профессии видел. Не раны. Не кровь. Не тяжёлые диагнозы. А именно это: когда вместо эмпатии у людей включается снобизм, а вместо ответственности — сплетня. В тот день я пришёл на смену раньше обычного. Не потому что я такой трудоголик — просто дома было шумно: сосед сверлил стену, как будто хотел добраться до космоса. Я взял кофе, натянул халат, прошёл по коридору и почувствовал привычное: клиника ещё сонная, но уже напряжённая. Как перед спект

Три года. Тысяча девяносто пять дней. Я считал про себя, когда толкал коляску по обледенелому тротуару до поликлиники на Богаткова. Считал, когда выносил утку в три часа ночи. Считал, когда отец, бывший подполковник ВДВ, вдруг начинал плакать от боли и шептал: «Тёма, прости, что я тебе теперь как якорь». Я — Артём Ковалёв. Ещё недавно — старший следователь Советского РОВД Новосибирска. У меня был свой кабинет, сейф с грифом «секретно», коллеги здоровались первыми, а по вечерам я бегал по «Золотой миле» с Ленкой из угрозыска. Потом звонок из реанимации: «Ваш отец выпал с пятого этажа. Жив. Но ноги — всё». С тех пор моя жизнь умещалась в панельную двушку на пятом этаже дома 1978 года постройки, где вечно воняло кошачьим лотком с первого этажа и камфорой из нашей квартиры. Отец был тяжёлый. И не только весом в восемьдесят два килограмма. Он командовал: «Тёма, переверни на левый бок, правый уже онемел». «Тёма, борщ пересолил, у меня же давление 180». «Тёма, включи «Звезду», там про наш вос