Анатолий Сёмкин

Питер Пауль Рубенс к пятидесяти годам имел всё, о чём может мечтать смертный. Рыцарское звание от двух королей, дворец в Антверпене с античными колоннами, мастерскую, где трудились десятки учеников, коллекцию картин, которой завидовали монархи. Ему не хватало жены. Прежнюю он потерял четыре года назад и, казалось, навсегда ушёл из живописи в политику. Но однажды в доме старого приятеля-торговца он увидел его младшую дочь. На дворе стоял 1630 год. Рубенс только что вернулся из Англии, где вёл переговоры о мире между Лондоном и Мадридом и где король Карл I посвятил его в рыцари. Полвека за плечами, подагра уже покусывала пальцы, а живопись была почти заброшена. Он перепоручал заказы ученикам и подмастерьям, сам занимался перепиской с королевскими канцеляриями. При испанском дворе ему настойчиво подыскивали невесту из знатного рода. «Вам бы присмотреться к дочери маркиза де Алькантара», намекали придворные, многозначительно поднимая брови. «Приданое отменное, связи при дворе...» Рубенс к

Зимой 1565 года русская история сделала крутой вираж, последствия которого мы, возможно, расхлебываем до сих пор. 15 февраля (по старому стилю 3 февраля) царь Иван IV, которого позже назовут Грозным, торжественно вернулся в Москву из своего загадочного «отпуска» в Александровской слободе. Вернулся не просто так, а с ультиматумом, который перевернул шахматную доску государственной жизни. В этот день было объявлено о введении Опричнины. Это слово, звучащее сегодня как синоним мрачного террора, тогда означало всего лишь «особый удел», «часть, выделенную вдове». Но вдовами в итоге остались тысячи русских женщин, а страна оказалась разделена на две неравные части: земщину, где жили по старинке, и опричнину — территорию, где действовал режим чрезвычайного положения, смешанный с военно-монашеским орденом. Чтобы понять, как Москва дошла до жизни такой, нужно отмотать пленку назад и взглянуть на ситуацию не глазами учебника истории, а глазами человека той эпохи — эпохи, когда геополитика решала